ОПС - Россия. ХХ век. Документы. Конспект

Россия. XX век. Документы

Конспект.

Электронный текст книги: 1 Мб

К ЧИТАТЕЛЮ

Международный фонд «Демократия» начинает выпуск электронного альманаха «Россия. ХХ век. Документы». В альманах предполагается помещать наиболее значимые документы по истории Советского Союза и России XX века, и прежде всего те из них, которые раньше были засекреченными.

Как и всякое тоталитарное государство, Россия в ХХ веке имела две истории, почти не совпадающие между собой. Одна из них официальная, состоявшая из речей, постановлений, открытых приказов и инструкций, газет, журналов, книг, радио- и телепередач. Будучи насквозь идеологизированной, эта история разлагала сознание людей, служила утопическим целям. Под лозунгами справедливости социалистической демократии, равенства и всемирного братства она звала к беспощадной борьбе с буржуазией, со всеми угнетателями простого народа.

Но была и другая история. Она отражена в огромной массе секретных документов, по которым строилась практическая жизнь народов Советского Союза. Это подлинная история «великих строек коммунизма», сооружавшихся каторжным трудом «политических заключенных», история ГУЛАГа, история о том, как химера великой цели оправдывала массовый террор власти.

Научное понимание истории Советского Союза и России невозможно без этих документов, ибо они и есть реальная история жизни. Эту историю должно знать мировое интеллектуальное сообщество.

Редакционный совет готов рассмотреть любые предложения, связанные с выпуском альманаха «Россия. ХХ век. Документы».

Президент

Международного фонда «Демократия»,

профессор Александр Н. Яковлев

РЕДАКЦИОННЫЙ СОВЕТ

Яковлев Александр Николаевич (председатель)

Андерсон Кирилл Михайлович

Артизов Андрей Николаевич

Булдаков Владимир Прохорович

Мироненко Сергей Владимирович

Томилина Наталья Георгиевна

Яковлев Анатолий Александрович

Редактор

Живцов Юрий Борисович

Выпуск № 2.2001

РЕАБИЛИТАЦИЯ: ПЕРВЫЕ ГОДЫ

Введение

Берия – инициатор первых реабилитаций

Как это ни парадоксально, первые реабилитационные акты инициировал человек, чье имя общественное мнение прочно связывало с карательными органами и творившимся в стране произволом. Весной 1953 г. Берия проявил повышенную активность, буквально бомбардировав Президиум ЦК своими записками и предложениями. Они, правда, затрагивали лишь некоторых его ближайших сотрудников, родственников высших партийных сановников, а также осужденных на срок до 5 лет, т.е. по мягким обвинениям. Предлагалось пересмотреть дела второй половины 1940-х – начала 1950-х годов (так называемые дела кремлевских врачей, мингрельской националистической группы, руководителей артиллерийского управления и авиационной промышленности, убийство главы Еврейского антифашистского комитета Михоэлса и другие). Но при этом не было и речи о массовых репрессиях 30-х годов или депортациях народов в период Великой Отечественной войны, к которым сталинский подручный имел прямое отношение.

Хроника

Остававшийся пока еще формальным лидером страны Маленков на июльском (1953 г.) пленуме ЦК КПСС ввел в оборот слова о «культе личности Сталина». Но для Маленкова этот культ означал, прежде всего, беззащитность партийно-государственной номенклатуры от произвола вождя. Будучи замешанным в организацию массовых репрессий, он, разумеется, не мог пойти на масштабный подход к этой проблеме.

Месяцы ушли на очередной передел власти внутри Президиума ЦК, расправу со сторонниками и родственниками Берии и других руководителей карательных служб, перестановку кадров в органах безопасности, внутренних дел и прокуратуры, пересмотр результатов объявленной по инициативе Берии амнистии. За активную роль в аресте Берии отблагодарили военных: состоялась реабилитация пятидесяти четырех осужденных генералов и адмиралов Советской Армии, в том числе близких Жукову – Телегина, Крюкова и Варенникова. Но многочисленные письма, поступавшие от заключенных, ссыльных и спецпоселенцев, оставались без ответа. Принятые в этот период решения отличало разве что более определенное указание на якобы главных виновников репрессий – бывших руководящих работников МГБ и МВД, которых судили в спешном порядке.

Лишь в начале 1954 г., когда в партийно-государственной верхушке четко обозначилось лидирующее положение Хрущева, реабилитация получила новый импульс, хотя, взяв курс на расширение процесса реабилитации, на установление причин и последствий репрессий, Хрущев, как и свергнутый Берия, руководствовался далеко не бескорыстными мотивами. Об этом свидетельствуют, с одной стороны, сохранение в тайне статистических данных об арестованных органами ВЧК – ОГПУ – НКВД – МГБ за 1921–1953 гг. (они были подсчитаны, вероятно по поручению первого секретаря ЦК, уже в декабре 1953 г.), а с другой – стремительная реабилитация участников «ленинградского дела». Хрущев хорошо усвоил сталинские методы использования компрометирующих материалов для ослабления соперников в борьбе за власть. Восстановление справедливости по отношению к ленинградцам компрометировало Маленкова, одного из виновников гибели Вознесенского, Кузнецова и их товарищей. Проведенная с широкой оглаской среди партийного аппарата эта реабилитация укрепляла авторитет Хрущева, выстилая ему дорогу к единоличной власти.

авторы впадают в крайность, клеймя порочных коммунистов

Порядок реабилитации

Механизм принятия решения о реабилитации не был простым. Лишь в 1954 г. органы прокуратуры получили право затребовать из КГБ архивно-следственные дела, что позволило увеличить количество рассматриваемых персональных дел осужденных в судебном порядке жертв репрессий. Прокурорам, следственным работникам, военным юристам полагалось провести так называемую проверку дела, в ходе которой собиралась разнообразная информация о репрессированном, вызывались свидетели, запрашивались архивные справки. Особую роль при этом играли справки Центрального партийного архива, в которых отмечалась принадлежность репрессированного лица к той или иной оппозиции либо отсутствие таких данных.

Проводивший проверку работник составлял заключение. На основании этого документа Генеральный прокурор СССР, его заместители, Главный военный прокурор вносили (а могли этого и не делать) на Пленум, Коллегию по уголовным делам или Военную коллегию Верховного суда СССР протест по делу. Суд выносил определение. Оно не обязательно было реабилитационным. Суд, например, мог переквалифицировать предъявленные статьи (политические в уголовные и наоборот), мог оставить прежний приговор в силе, наконец, мог ограничиться лишь снижением меры наказания^1*.

Из-за усложненного порядка реабилитации к началу 1956 г. объем непересмотренных дел оставался огромным. Чтобы как-то ускорить процесс освобождения из лагерей, руководство страны пошло на создание специальных выездных комиссий, которым на месте, не дожидаясь определения о реабилитации, разрешалось принимать решения об освобождении заключенных.

Следует учесть еще одно важное обстоятельство. В соответствии с заведенным в стране порядком все принципиальные вопросы реабилитации особенно известных в стране людей предварительно вносились в Президиум ЦК. Именно этот всевластный орган являлся высшей «прокурорской» и «судебной» инстанцией, определявшей судьбы не только живых, но и мертвых. Без его согласия органы прокуратуры не вправе были представлять предложения по пересмотру дел в суды, а суды – выносить определения о реабилитации.

… Ситуация внутри Президиума ЦК постепенно накалялась. Члены партийного ареопага не спорили при реабилитации Чубаря, Рудзутака, Косиора, Постышева, Каминского, Гамарника, Эйхе, других известных большевиков, болгарских или польских коммунистов. Голосования по этим постановлениям, как показывают протоколы, всегда проходили единогласно. Не спорили они и тогда, когда силовые министры и Генеральный прокурор СССР внесли предложение о выдаче родственникам расстрелянных и погибших в лагерях ложных справок об обстоятельствах и дате смерти, чтобы тем самым затушевать истинные масштабы и ход репрессий. Согласны были и с тем, что нельзя подвергать сомнению итоги внутрипартийной борьбы и реабилитировать троцкистов, оппортунистов, а также эсеров, меньшевиков, представителей других социалистических партий; что нужно, по возможности, воздержаться от возврата бывшим спецпоселенцам и ссыльным конфискованного у них во время репрессий имущества; что украинские и прибалтийские националисты по-прежнему должны оставаться в местах ссылки под административным контролем.

В 1956 впервые не отмечали день рождения Сталина

5 ноября 1955 г. состоялось заседание Президиума ЦК, на котором рассматривались мероприятия в связи с празднованием очередной годовщины Октябрьской революции. Был поднят вопрос о предстоящем в декабре дне рождения Сталина. В предшествующие годы этот день всегда отмечался торжественным заседанием. И вот впервые принимается решение торжеств не проводить. За это выступили Хрущев, Булганин, Микоян. Возражали Каганович и Ворошилов, подчеркивая, что такое решение «народом будет воспринято нехорошо».

мотивы курса на реабилитацию и на критику сталинизма

При оценке причин, побудивших выбрать курс на критику сталинизма, помимо субъективных моментов следует учесть еще одно обстоятельство. Большинство Президиума ЦК к этому времени подошло к пониманию того, что прежними методами оно вряд ли сможет удержать страну в повиновении и сохранить режим в условиях тяжелого материального положения населения, низкого уровня жизни, острых продовольственного и жилищного кризисов. Об этом заставляли помнить недавно состоявшиеся восстания заключенных в Горном лагере в Норильске, в Речном лагере в Воркуте, в Степлаге, Унжлаге, Вятлаге, Карлаге и других «островах архипелага ГУЛАГ». При неблагоприятной обстановке восстания могли стать детонатором больших социальных потрясений. Поэтому в действительности выбор вариантов действий у членов Президиума ЦК был ограничен.

…

А.Н.Артизов

односторонне

первоисточник

Документы и научно-справочный аппарат к ним публикуются по изданию: Реабилитация: как это было. Документы Президиума ЦК КПСС и другие материалы. В 3-х тт. Т. 1. Март 1953 – февраль 1956. Сост. Артизов А.Н., Сигачев Ю.В., Хлопов В.Г., Шевчук И.Н. – М.: Международный фонд «Демократия», 2000.

Количество репрессированных Особым Совещанием

№ 1

ДОКЛАДНАЯ ЗАПИСКА С.Н.КРУГЛОВА И Р.А.РУДЕНКО Н.С.ХРУЩЕВУ О ПЕРЕСМОТРЕ ДЕЛ ОСУЖДЕННЫХ ОСОБЫМ СОВЕЩАНИЕМ ПРИ НКВД – МГБ СССР

8 декабря 1953 г.

Секретарю ЦК КПСС товарищу Хрущеву Н.С.^2*

Докладываем Вам предложения в отношении лиц, осужденных Особым Совещанием при НКВД – МГБ СССР за время его существования.

Особое Совещание при НКВД СССР было создано постановлением ЦИК и СНК СССР от 5 ноября 1934 г. и существовало до 1 сентября 1953 г.

За это время Особым Совещанием было осуждено 442 531^3* человек, в том числе к высшей мере наказания 10 101 человек, к лишению свободы 360 921 человек, к ссылке и высылке (в пределах страны) 67 539 человек и к другим мерам наказания (зачет времени нахождения под стражей, высылка за границу, принудительное лечение) 3 970 человек.

Особым Совещанием было осуждено:

в 1934 году 1 003 чел.

в 1935 году 29 452 чел.

в 1936 году 18 969 чел.

в 1937 году 17 911 чел.

в 1938 году 45 768 чел.

в 1939 году 13 021 чел.

в 1940 году 42 912 чел.

в 1941 году 26 534 чел.

в 1942 году 77 548 чел.

в 1943 году 25 134 чел.

в 1944 году 10 611 чел.

в 1945 году 26 581 чел.

в 1946 году 8 320 чел.

в 1947 году 13 393 чел.

в 1948 году 17 257 чел.

в 1949 году 38 460 чел.

в 1950 году 19 419 чел.

в 1951 году 9 076 чел.

в 1952 году 958 чел.

в 1953 году 204 чел.

Подавляющее большинство лиц, дела на которых рассмотрены Особым Совещанием, осуждено за контрреволюционные преступления.

…

С.Круглов

Р.Руденко

АП РФ. Ф. 3. Оп. 57. Д. 109. Л. 1–3. Подлинник. Машинопись.

«Ленинградское» дело

№ 2

ДОКЛАДНАЯ ЗАПИСКА С.Н.КРУГЛОВА И И.А.СЕРОВА Н.С.ХРУЩЕВУ О РЕАБИЛИТАЦИИ РОДСТВЕННИКОВ ЛИЦ, ОСУЖДЕННЫХ ПО «ЛЕНИНГРАДСКОМУ ДЕЛУ»

10 декабря 1953 г.

Секретарю ЦК КПСС товарищу Хрущеву Н.С.

МВД СССР докладывает об осужденных и высланных в ссылку Военной Коллегией Верховного Суда СССР и Особым Совещанием МГБ по Ленинградскому делу в 1949–51 годах.

По имеющимся в МВД СССР данным, всего было осуждено 214 человек, из них 69 человек основных обвиняемых и 145 человек из числа близких и дальних родственников. Кроме того, 2 человека умерли в тюрьме до суда.

… Согласно имеющимся приговорам Военной Коллегии и постановлениям Особого Совещания, 23 человека осуждены Военной Коллегией к ВМН (расстрелу), 85 человек осуждены на различные сроки содержания в лагерях и тюрьмах на срок от 5 до 25 лет, один человек помещен в психиатрическую больницу для принудительного лечения и 105 человек постановлениями Особого Совещания МГБ направлены в отдаленные районы страны в ссылку на различные сроки, в основном от 5 до 8 лет.

ниже

Выступление министра Руденко

№ 5

ПРАВЛЕНАЯ СТЕНОГРАММА ВЫСТУПЛЕНИЯ Р.А.РУДЕНКО НА СОБРАНИИ АКТИВА ЛЕНИНГРАДСКОЙ ПАРТИЙНОЙ ОРГАНИЗАЦИИ О ПОСТАНОВЛЕНИИ ЦК КПСС ПО «ЛЕНИНГРАДСКОМУ ДЕЛУ»⁷

6 мая 1954 г.

…

Все подсудимые признали себя на суде виновными.

Возникает вопрос: как же могло случиться, что обвиняемые по этому делу ложно оговорили себя не только на следствии, но и на суде?

в органы «проникли враги»

…Берия, Абакумов

… Разоблачение Центральным Комитетом КПСС и Советским правительством изменнической деятельности Берия и его сообщников вскрыло, что проникшие в органы Министерства внутренних дел СССР преступники в своих изменнических целях захвата власти, свержения советского строя и реставрации капитализма злодейски уничтожали преданные Советской власти и коммунистической партии кадры путем фальсификации следственных дел и ложных обвинений невиновных людей в контрреволюционных преступлениях.

Грубейшие, преднамеренные нарушения социалистической законности, надругательство над советскими законами, циничные утверждения, что нормы советского процесса якобы вообще не применимы к тем «особым делам», которые расследуются в органах МВД, служили для участников антисоветского заговора Берия одним из главных методов осуществления их злодеяний против Советского государства.

Истребляя честных советских и партийных работников, эти предатели наносили удар самому дорогому достоянию коммунистической партии и Советского государства – нашим кадрам.

Для достижения этих преступных целей участники заговора Берия не гнушались самыми подлыми, циничными и бесчеловечными приемами и средствами. Для фальсификации следственных дел применялись избиения и пытки арестованных. В течение ряда недель и даже месяцев арестованные подвергались строжайше запрещенным советскими законами методам физического и морального воздействия, угрозам и избиениям, изматывающим ночным допросам, помещениям в специальный карцер и т.д.

Все это делалось для того, чтобы деморализовать человека, подавить в нем волю к сопротивлению, заставить его ложно оговорить самого себя. Таким путем преступникам удавалось добиться от заключенных ложных показаний не только на предварительном следствии, но и на суде.

Фальсификация следственных дел, злостные и преднамеренные нарушения социалистической законности для избиения партийных и советских кадров применялись не только преступниками, преданными суду совместно с врагом народа Берия, но также другими их ставленниками, и, в частности, бывшим министром государственной безопасности СССР Абакумовым.

Одним из уголовных дел, сфальсифицированным последним, и было дело по обвинению Кузнецова, Попкова, Вознесенского и др.

Фальсификация этого дела так же, как и многих других дел, была произведена Абакумовым и его сообщниками при помощи таких же бесчестных и преступных приемов, какими пользовались Берия, Меркулов, Кобулов и другие заговорщики.

…

Из обвинительного заключения по делу Берия известно, что в своей изменнической деятельности он использовал гнуснейшие методы тайных похищений людей, злодейских убийств из-за угла, совершал тягчайшие преступления против человечности, производя опыты над живыми людьми, умерщвляя людей при помощи различных ядов и т.д. Для совершения этих преступлений Берия создал особую группу готовых на все головорезов – Судоплатова, Эйтингона, Майрановского и др.

Судоплатов – головорез…

Абакумов был участником этих преступлений. Поэтому, даже получив прямое указание от И.В.Сталина об аресте Судоплатова и Эйтингона, Абакумов уберег их от ареста.

Допрошенный по этому поводу Берия показал: «В 1950 году в середине или в начале года Абакумов, будучи у меня в Совете Министров, рассказал, что он имеет указание И.В.Сталина арестовать Судоплатова, Эйтингона... Я сказал Абакумову: «Я бы на твоем месте сохранил Судоплатова...». Абакумов, рассказывая мне о Судоплатове и Эйтингоне, имел в виду мое отношение к ним».

Абакумов выполнил это преступное указание Берия. Эйтингон и Судоплатов не только не были арестованы, но сохранены Абакумовым на руководящей работе в органах МГБ и арестованы лишь после разоблачения Берия¹⁰.

…аморальность Берии

Бывший начальник охраны Берия арестованный Саркисов показал: «О моральном разложении Берия я докладывал Абакумову... В 1948 или 1949 году я пришел в его служебный кабинет и сказал ему, что я больше не хочу работать в охране Берия. Абакумов спросил, почему я не хочу там работать. Я сказал, что прошу перевести меня в какое-либо другое место, т.к. Берия развратничает. Абакумов спросил: «А много у него женщин?» Я ответил: «Сотни! В каждом переулке, на каждой улице». Причем рассказал, что Берия специально разъезжал по улицам Москвы, особенно по улице Горького и Столешникову переулку, выискивал женщин с привлекательной внешностью и заставлял меня и других сотрудников охраны узнавать фамилии и адреса этих женщин, после чего заводит с ними знакомство, завозит в свой особняк и там сожительствует с ними»^4*.

правда?

как выбивали показания – свидетельство

О том, при помощи каких методов вымогались показания от арестованных, свидетельствуют показания свидетеля Штейнберга: «В ночь с 2 на 3 августа 1949 года я был арестован и доставлен в Лефортовскую тюрьму... Ночью того же дня я был вызван на допрос к Рассыпнинскому, а затем приведен в кабинет к Комарову. Комаров потребовал, чтобы я признался во вражеской деятельности. Я отказался признать это. Так как на следующих допросах я продолжал отрицать свою виновность, то на одном из допросов Комаров заявил мне, что меня будут бить и заставят подписать эти показания.

Была показана дубинка, Комаров довольно детально и со вкусом объяснил мне, как ею орудуют, какие последствия остаются у людей, ее испробовавших. Давал ее подержать... Я отказался все же дать такие показания и на одном из следующих допросов впервые был избит... Комаров заставил меня встать, ударил два раза по лицу, при этом выбил два зуба, а затем вместе с Рассыпнинским потащил меня к креслу и избил резиновой дубинкой... Затем на следующем допросе, когда я продолжал упорствовать, Комаров заявил, что перейдет на пятки. Меня уложили на пол, сняли полуботинки и били той же дубинкой по подошвам и пяткам. Всего таких допросов было семь. Все это сопровождалось ежедневными вызовами на допрос днем и ночью, ночью с 12 часов до 4-х, а чаще до 5-ти утра, при этом спать не разрешалось. После седьмого допроса я не выдержал и сказал, что согласен дать показания».

Следует отметить, что от Штейнберга вымогались клеветнические показания в отношении члена семьи одного из руководителей правительства¹³.

Дело против бывшего министра

В 1948 году Абакумовым был арестован по ложным материалам бывший министр морского флота Афанасьев. За несколько дней до ареста Афанасьев по указанию Абакумова был схвачен на улице сотрудниками МГБ и доставлен на конспиративную квартиру, где один из сотрудников, отрекомендовавшись «американским разведчиком», заявил Афанасьеву о его якобы принадлежности к английской разведке и предложил сотрудничать с американцами. Вырвавшись из рук так называемых «американских разведчиков», Афанасьев немедленно явился к Берия и доложил ему о случившемся. Берия при Афанасьеве позвонил Абакумову (Берия был полностью осведомлен о провокации) и приказал явиться к нему.

Для вида Берия стал ругать Абакумова, заявляя: «Что ты за министр, что у тебя делается. Американские разведчики до того обнаглели, что на улицах хватают людей, вот схватили Афанасьева и заставляют вести шпионскую работу». После этого Берия «приказал» Абакумову «разыскать американских разведчиков», похитивших Афанасьева. Через некоторое время Абакумов «разыскал» того сотрудника МГБ, который выдал себя за американского разведчика. Была проведена очная ставка между Афанасьевым и этим провокатором, который, назвавшись американским агентом и «раскаявшись», показал, что по указанию «американцев» он втянул Афанасьева в шпионаж. После этого Афанасьев был арестован. К нему применили незаконные методы следствия, в результате чего Афанасьев был вынужден дать ложные показания против самого себя. Афанасьев был осужден по постановлению Особого Совещания при МГБ СССР к 20 годам лишения свободы.

В настоящее время дело по обвинению Афанасьева прекращено Верховным Судом за отсутствием состава преступления¹⁴.

мотивы (причины) ареста?

какой-то асбурд

Пример пыток

Я зачту вам сейчас извлечение из показаний бывш. секретаря Ярославского обкома партии, а ранее второго секретаря Ленинградского обкома партии Турко, допрошенного мною.

Турко показал: «...Действительно, на предварительном следствии я подписал протоколы, в которых признавал себя виновным в совершении ряда контрреволюционных преступлений и подтвердил свою виновность на суде, несмотря на то, что я никаких преступлений не совершал и виновным себя ни в чем не считал и не считаю. Показания же о якобы совершенных мною преступлениях я вынужден был дать в результате созданного мне тюремного режима, угроз со стороны следствия, помещения в карцер и систематических избиений.

Сразу же после ареста меня вызвал следователь Путинцев и, не предъявляя каких-либо обвинений, начал в грубой форме требовать от меня признаний в совершенных мною преступлениях. Я заявил следователю, что не знаю, за что я арестован, т.к. никаких преступлений я не совершал. На это мне Путинцев ответил: «Подумайте. А чтобы легче было думать, я вас отправлю в военную тюрьму». В тот же день я был отправлен в Лефортовскую тюрьму, где и проходило следствие.

Меня систематически в ночное время вызывал следователь Путинцев и требовал, чтобы я сознался во вражеской деятельности, и угрожал, что, если я не сознаюсь, меня будут бить. Путинцев говорил мне, что они не таких, как я, уламывали. Но так как я отрицал свою вину, Путинцев начал меня систематически избивать на допросах. Он бил меня по голове, по лицу, бил ногами. Однажды он меня так избил, что пошла из уха кровь. После таких избиений следователь направлял меня в карцер. Он угрожал уничтожить мою жену и детей, а меня осудить на 20 лет лагерей, если я не признаюсь.

Когда я заявлял следователю, что не знаю, в чем я виноват, он говорил мне, что в своих показаниях я должен исходить из того, что существует вражеская антипартийная группа во главе с Кузнецовым и Попковым и что я являюсь участником этой группы. При этом Путинцев заявлял, что я арестован по указанию правительства и меня все равно осудят. Он заявлял мне, что следствие – это голос Центрального Комитета партии и, ведя борьбу со следствием, я веду борьбу с ЦК.

Несмотря на это, я продолжал отрицать свою вину. Однажды Путинцев повел меня в кабинет к полковнику Комарову, который начал на меня кричать и требовать, чтобы я сознался в совершенных преступлениях, заявляя, что все арестованные вместе со мной уже признались и остался лишь я один. На мой ответ Комарову, что я ни в чем не виноват, он схватил меня и ударил головой о стенку, после чего вызвал дежурного и отправил меня в камеру. Во время этих допросов никаких протоколов не велось.

Спустя некоторое время Путинцев вызвал меня и предложил подписать заранее составленный им протокол моего допроса. На мое замечание, что в этом протоколе все неправда и возводится клевета на А.А.Жданова, Путинцев заявил, что они ведут следствие невзирая на лица. Я отказался подписать этот протокол, тогда Путинцев меня избил и бросил в карцер.

В результате такого бесчеловечного обращения со мной, систематических избиений, применения карцера, лишения сна я потерял способность к сопротивлению и подписал все, что мне предлагал следователь.

Во время моих допросов в кабинет неоднократно заходил подполковник Рюмин, который также требовал, чтобы я давал показания, говорил, что меня нужно убить за то, что я отрицаю свою вину, а на мое заявление, что меня бьют, Рюмин ответил: „Мы бьем и этого ни от кого не скрываем”».

Проверкой показаний Турко было установлено, что с 26 августа по 29 октября 1949 года он вызывался на допросы 41 раз. Большинство вызовов происходило в ночное время, причем допросы длились до утра. Такой метод также служил целям физического и морального изматывания арестованного, т.к. согласно правил тюремного режима заключенные не имеют права спать в дневное время. Первый протокол допроса Турко с «признанием», причем не записанный от руки, а отпечатанный на пишущей машинке, датирован 30 октября. В этом протоколе Турко признал себя виновным в антисоветской вражеской деятельности и дал показания против других лиц.

Нужно указать, что 27 октября Турко был заключен на 5 суток в карцер. Он был освобожден из карцера досрочно 29 октября, после того как согласился подписать требовавшиеся от него фальсифицированные показания.

Бывший следователь Путинцев на вопрос о причинах заключения Турко в карцер показал: «Признаю, что заключение в карцер Турко по указанию Комарова и Абакумова было с целью получения признательных показаний... Я признаю, что по делу Турко было допущено нарушение законности, применялись угрозы, я заявлял Турко, что „вас могут избить”. Все это делалось на основании прямых указаний Абакумова и Комарова.

Если Комаров заходил на допросы Турко, то он, безусловно, его избивал, ибо это было у него обычным правилом. Должен откровенно признать, что я лично сомневался в обвинениях, предъявленных Турко и Закржевской. Но мы требовали такие показания в результате давления Абакумова».

…

Закржевская была арестована и заключена в тюрьму, будучи беременной.

В результате условий, в которых она находилась в тюрьме, у Закржевской произошел выкидыш. Несмотря на крайне тяжелое физическое и психическое состояние, Закржевская подвергалась систематическим вызовам на ночные допросы

подготовка к суду

Перед судебным процессом Комаров по заданию Абакумова производил специальную усиленную подготовку подсудимых и вовлек в это преступное дело следователей.

Так, Турко по этому поводу показал: «Перед началом суда следователь Носов предупредил меня, чтобы я в суде показал все так, как записано в протоколах допроса. Он говорил, что вина моя небольшая и моя задача состоит в том, чтобы разоблачить подлость Кузнецова. Затем меня вызвал полковник Комаров и потребовал, чтобы я на суде повторил лишь то, что записано в протоколах допроса, и с угрозой предупредил меня: „Суд идет и пройдет, а вы останетесь у нас”. Я это понял так, что если я в суде откажусь от показаний и расскажу о том, как со мной поступали на следствии, то меня снова будут бить... Накануне суда следователь Носов дал мне копию протокола моего допроса от 30 октября 1949 года и сказал, чтобы я хорошенько его прочел, запомнил и повторил на суде. Копию этого протокола я несколько раз прочел, зазубрил и повторил в суде. В перерывах судебного заседания ко мне приходили Комаров, Путинцев и Носов и говорили, что суду все ясно, что я должен на суде во всем признавать себя виновным и просить у суда пощады. Так я и сделал».

Подобные же показания о подготовке к судебному процессу дали Закржевская и Михеев.

Прокурорский контроль отсутствовал

Совершенно законен вопрос – где же был прокурорский надзор за следствием в органах государственной безопасности?

Выступая здесь перед партийным активом, я должен прямо сказать, что, по существу, этого надзора не было. Преступники Берия, Меркулов, Абакумов и другие игнорировали прокурорский надзор, а руководители Прокуратуры СССР не нашли в себе мужества со всей остротой и партийной принципиальностью поставить перед Центральным Комитетом партии и Правительством вопрос о состоянии прокурорского надзора и извращениях в следствии в МГБ – МВД СССР.

Сошлюсь на такой факт.

За все время существования Прокуратуры СССР до последнего времени ни разу не проверялись прокурорским надзором Внутренняя и Лефортовская тюрьмы МГБ – МВД СССР, хотя именно в этих тюрьмах совершались преступления. Внутренняя и Лефортовская тюрьмы не проверялись по единственной причине: Берия, Меркулов, Абакумов запретили пускать туда прокуроров.

Когда недавно представитель прокурорского надзора проверял Лефортовскую и Внутреннюю тюрьмы Комитета госбезопасности при Совете Министров, он зашел в камеру, где содержится арестованный Абакумов.

На вопрос прокурора – не имеет ли Абакумов каких-либо жалоб на тюремный режим и условия содержания его под стражей, Абакумов заявил, что никогда не поверит тому, что прокурор смог посетить Внутреннюю тюрьму для производства проверки. Тогда представитель прокуратуры предложил Абакумову ознакомиться с его прокурорским удостоверением. На это Абакумов заявил: «Любое удостоверение можно сделать».

Хрущев присутствует

За крупные недостатки в прокурорском надзоре Центральным Комитетом партии снят с поста Генерального Прокурора СССР т. Сафонов, а дело о нем передано в Комитет Партийного Контроля¹⁸.

Решением Центрального Комитета партии упразднено Особое Совещание при МВД СССР и строго установлено, что уголовное наказание может быть назначено только по приговору суда и только за совершенное преступление¹⁹.

Тов. Хрущев: Главное для них было – решать без следствия.

Тов. Руденко: Совершенно верно.

Тов. Хрущев: После смерти Сталина Берия хотел сохранить это.

окончание

Волей советского народа, волей партии стерты с лица земли изменник Родине Берия и другие злодеи. И подлых соучастников Берия, всех этих абакумовых, рюминых, комаровых постигнет суровая кара во имя торжества справедливости, во имя торжества социалистической законности²¹. (П р о д о л ж и т е л ь н ы е а п л о д и с м е н т ы).

ЦГАИПД Санкт-Петербурга. Ф. 24. Оп. 83. Д. 438. Л. 6–24. Подлинник. Машинопись.

Статистика репрессий

№ 3 СПРАВКИ СПЕЦОТДЕЛА МВД СССР О КОЛИЧЕСТВЕ АРЕСТОВАННЫХ И ОСУЖДЕННЫХ ОРГАНАМИ ВЧК – ОГПУ – НКВД СССР В 1921–1953 гг.

11 декабря 1953 г.

По делам органов ВЧК – ОГПУ за 1921–1929 годы
Годы	Всего арес- товано	Из них			Всего осуж- дено	В том числе				Кем осуждены
Годы	Всего арес- товано	За к/р преступ- ления	В т.ч. за анти- совет- скую агита- цию	Другие прес- тупления	Всего осуж- дено	ВМН	Лагеря и тюрьмы	Ссылка и высылка	Прочие меры	Трибуна- лами и судами	Кол- легией ОГПУ	ОС	Трой- ками
1921	200271	76820		123451	35829	9701	21724	1817	2587	35829*
1922	119329	45405		73924	6003	1962	2656	166	1219	6003*
1923	104520	57289	5322	47231	4794	414	2336	2044		4794*
1924	92849	74055		18794	12425	2550	4151	5724		3059		9366
1925	72658	52033		20625	15995	2433	6851	6274	437		2284	9221	4490
1926	62817	30676		32141	17804	990	7547	8571	696		2323	13102	2379
1927	76983	48883		28100	26036	2363	12267	11235	171		3434	15947	6655
1928	112803	72186		40617	33757	869	16211	15640	1037		3756	25844	4157
1929	162726	132799	51396	29927	56220	2109	25853	24517	3741		10262	37197	8761
Итого	1004956	590146	56718	414810	208863	23391	99596	75988	9888	49685	22059	110677	26442
* «Кем осуждены – сведений не имеется». – Прим. документа.

По делам органов ОГПУ – НКВД за 1930–1936 годы
Годы	Всего аресто- вано	Из них			Всего осуж- дено	Из них				Кем осуждены
Годы	Всего аресто- вано	За к/р преступ- ления	В т.ч. за анти- сов. агита- цию	Другие престу- пления	Всего осуж- дено	ВМН	Лагеря и тюрь- мы	Ссылка и высыл- ка	Прочие меры	Трибу- налами и судами	Колле- гией ОГПУ	ОС	Трой- ками
1930	331544	266679	Сведе- ний нет	64865	208069	20201	114443	58816	14609		9072	19377	179620
1931	479065	343734	100963	135331	180696	10651	105683	63269	1093		13357	14592	152747
1932	410433	195540	23484	214893	141919	2728	73946	36017	29228	49106	6604	26052	60157
1933	505256	283029	32370	222227	239664	2154	138903	54262	44345	214334		25330
1934	205173	90417	16788	114756	78999	2056	59451	5994	11498	32577	12588	1003	32831
1935	193083	108935	43686	84148	267076	1229	185846	33601	46400	118465		29452	119159
1936	131168	91127	32110	40041	274670	1118	219418	23719	30415	114383		18969	141318
Итого	2255722	1379461	249401	876261	1391093	40137	897690	275678	177588	528865	41621	134775	685832

По делам органов НКВД за 1937–1938 годы
Годы	Всего арес- товано	Из них			Всего осуждено	Меры наказания							Кем осуждены
		Из них				ВМН	Лишение свободы						Спец-кол- легией	ОС	Тройками НКВД-УНКВД	ВК, В/Т и судами
		За к/р прес- туп- ления	В т.ч. за антисов. агита- цию	За дру-гие прес- туп- ления		ВМН	25 лет	20 лет	15 лет	До 10 лет	Ссылка и вы- сылка	Прочие меры	Спец-кол- легией	ОС	Тройками НКВД-УНКВД	ВК, В/Т и судами
1937	936750	779056	234301	157694	790665	353074	386	337	1825	426763	1366	6914	39694	45060	17911	688000
1938	638509	593326	57366	45183	554258	328618	1342	1178	3218	199771	16842	3289	95057		45768	413433
Итого	1575259	1372382	291667	202877	1344923	681692	1728	1515	5043	626534	18208	10203	134751	45060	63679	1101433

По делам за 1939–1953 годы
Годы	Всего осуж- дено за к/р прес- тупле- ния	В т.ч. по ст. 58–10	Меры наказания									Кем осуждены
Годы	Всего осуж- дено за к/р прес- тупле- ния	В т.ч. по ст. 58–10	ВМН	25 лет	От 16 до 24 лет	От 11 до 15 лет	От 6 до 10 лет	От 3 до 5 лет	До 2-х лет	Ссылка, высылка	Прочие меры	ВК, В/Т и судами	ОС
1939	63889	24720	2552	526		883	23723	29534		3783	2888	50868	13021
1940	71806	18371	1649			529	21514	43684		2142	2288	28894	42912
1941	75411	35116	8001			507	40678	23815		1200	1210	48877	26534
1942	124406	61625	23278			774	69893	18142		7070	5249	46858	77548
1943	78441	24089	3579	897		846	57727	8885	532	4787	1188	53307	25134
1944	75109	14130	3029	14779		875	46902	7633	421	649	821	64498	10611
1945	123248	14868	4252	31663		2433	70850	10791	944	1647	668	96667	26581
1946	123294	15512	2896	16289		2144	80742	16401	2367	1498	957	114974	8320
1947	78810	8391	1105	12098	259	3356	49215	8623	3030	666	458	65417	13393
1948	73269	8496		36951	1811	2687	25790	3803	1510	419	298	56012	17257
1949	75125	14768		37678	1173	1730	21450	2044	434	10316	300	36665	38460
1950	60641	13191	475	29909	818	1414	20458	1522	345	5225	475	41222	19419
1951	54775	11254	1609	30366	394	964	15769	1234	415	3425	599	45699	9076
1952	28800	6348	1612	17984	319	486	6395	491	149	773	591	27842	958
1953(1-е полу-годие)	8403	3246	198	4769	76	149	2665	211	24	38	273	8199	204
Итого	1115427	274125	54235	233909	4850	19777	553771	176813	10171	43638	18263	785999	329428

И. о. начальника 1 спецотдела МВД СССР, полковник Павлов⁴

ГА РФ. Ф. 9401. Оп. 1. Д. 4157. Л. 201–205. Подлинник. Рукопись.

Речь Хрущева в Ленинграде

№ 6

ИЗ НЕПРАВЛЕНОЙ СТЕНОГРАММЫ ВЫСТУПЛЕНИЯ Н.С. ХРУЩЕВА НА СОБРАНИИ АКТИВА ЛЕНИНГРАДСКОЙ ПАРТИЙНОЙ ОРГАНИЗАЦИИ О ПОСТАНОВЛЕНИИ ЦК КПСС ПО «ЛЕНИНГРАДСКОМУ ДЕЛУ»²²

… Спрашивается, как могли возникнуть такие «дела», почему врагам удалось состряпать липовые дела и расправляться с честными людьми?

Одной из причин является то, что враги партии и народа Берия и Абакумов втерлись в доверие к товарищу Сталину и, глубоко маскируясь, пытались использовать органы МВД – МГБ против партии и правительства.

… Мы считаем, что во вред товарищу Сталину неимоверно был раздут культ личности товарища Сталина. Товарищ Сталин действительно является большим человеком, гениальным марксистом. Но даже таким людям нельзя давать таких прав, какими он пользовался. В результате этого мы имели «дело» врачей и «ленинградское дело». Товарищ Сталин вызывает Абакумова, дает ему указания, тот что-то докладывает. Никто из членов Президиума, кроме Берия, не имел права вызывать Абакумова или взять под сомнение то, что пишет Абакумов, взять под сомнение протоколы допросов, которые он представляет. Мы же не допрашивали преступников.

Сталин спрашивал мнение Хрущева по доносу на подчиненного

Через некоторое время, после переезда в Москву, товарищ Сталин присылает мне анонимное заявление, написанное в адрес лично Сталина. В этом заявлении написано, что Попов является заговорщиком, что с ним в заговоре заодно некоторые секретари райкомов, называются фамилии, указывается, что Попов готовит в Москве переворот с целью захвата власти.

Стоило мне, прочитав это заявление, сказать товарищу Сталину, что заявление серьезное, надо было бы сразу поручить Абакумову провести следствие, и было бы новое дело. Но я, признаюсь, грешен, затянул ответ. Я считал, пусть переварится, уляжется у него, у товарища Сталина, впечатление от этого письма. Через некоторое время он спрашивает меня: «Я передавал письмо относительно Попова, как ваше мнение?» Я говорю: «Это больной какой-то написал. Разве можно поверить, что Попов готовит заговор, это чепуха!»

– А как секретари райкомов? – спрашивает т. Сталин.

– Секретари райкомов есть хорошие, есть плохие.

– Значит, ничего нет?

– Нет, – отвечаю, – я не верю. Попов дурак, но что он не заговорщик, в этом никакого сомнения нет.

Больше к этому вопросу тов. Сталин не возвращался²⁵.

значит, компромат оказался слабый

Думаю, что у товарища Сталина был разговор с т. Андриановым о бывших ленинградских руководителях. И если бы так поступил Андрианов, никакого бы дела не было. Это точно.

Здесь могут сказать: значит, Андрианов является главным виновником. Думаю, что такого вывода нельзя делать. Андрианов, конечно, карьерист. Он видел, что у Сталина кипит, что у него возникают подозрения в результате доклада Абакумова. Андрианов вместо того, чтобы трезво оценить и взвесить ответственность за свои слова, начал подбрасывать горючего, начал подогревать. Он посылал немало гнусных записок, в этом он гнусный человек, оказался плохим коммунистом, хотя он и член Центрального Комитета партии. В этом его большая вина.

анонимные письма

Меня спрашивают, когда мы перестанем рассматривать анонимные письма²⁶. Мы их мало рассматриваем. Но другой раз на сотню анонимных писем бывает заявление, которое помогает разоблачать преступления. Бывает так, что у человека не хватает духа подписаться. Он воюет с безобразиями, напишет анонимное письмо, а вы формально, только на том основании, что оно не подписано, отбросите, а завтра выяснится, что это был серьезный сигнал для партии и государства. Надо с умом подходить. Нельзя допускать, чтобы по клеветническим, непроверенным письмам обвиняли честных работников. Я думаю, что коммунисты, которые не формально подходят, разберутся, где наносное, а где зерно правды.

Предел недоверия

Центральный Комитет партии верит т. Серову, и поэтому его назначили на такой ответственный пост. Что Серов знал и чего он не знал, я отвечать за Серова не буду. Но у нас нет никаких данных к тому, чтобы не доверять т. Серову. Нельзя придерживаться такого принципа, что если человек работал в органах МВД во времена Берия и Абакумова, значит ему уже нельзя доверять. Это как раз то, что вы сегодня в своих выступлениях осуждали, что осуждает наша партия. Как же можно так подходить к людям? Ведь если так рассуждать, значит можно прийти к полному абсурду и говорить, что Хрущеву, Маленкову, Молотову, Булганину тоже нельзя верить, потому что мы работали с Берия много лет.

логично для этих людей, но ненормально для нашего времени

убирать близких работников врагов, осужденных

Задают мне такой вопрос: «Прошу Вас разъяснить, было ли указание ЦК руководству обкома об освобождении всех технических и ответственных работников, ранее работавших при Кузнецове, из аппаратов обкома, горкома и райкомов?»

Товарищи, думаю, что вам самим понятно, что Центральный Комитет партии не давал такого указания и вы не давали такой директивы своему руководству. Но логика борьбы имеет свои законы. Если бы я, например, узнал, что Иванов является контрреволюционером, то я являюсь врагом не только ему, но врагом всех его друзей. Верно? Это верно. Вы поймите, отсюда все начинается. Если бы мне позвонил Козлов, когда есть установка, что Кузнецов – враг, Попков – враг, и спросил, как быть с людьми, которые близко с ними работали, например стенографистка, я бы сказал: если Кузнецов или Попков враги, уберите стенографистку. Казалось бы, техническая должность. Но стенографистка находится на заседаниях, она все записывает, она знает наши разговоры, она может быть источником информации вражеских сил. Или тот же невинный сторож в райкоме или горкоме. Мы с вами работаем, бросаем разные черновики, копии документов. Вы думаете, что они никому не нужны. Но врагам они очень нужны. Брошенный материал, черновик, представляет для них огромную ценность. А сколько еще у нас расхлябанности! Ушел работник, а документы на столе оставил; приходит, документы целы. Целы, но сфотографированы, документы на месте, а ценные данные, возможно, уже пошли за границу. Это мог сделать небольшой человек, который умеет щелкнуть из фотоаппарата и все, у него функция очень небольшая – он всего лишь сторож.

Вот вы и подумайте, правильно ли люди делали, когда обновляли аппарат, располагая данными о том, что во главе этого аппарата стояли враждебные люди. Я говорю: правильно.

мужицкий юмор Хрущева

Сейчас легко умным быть, когда решение ЦК вышло, когда известно, что эти люди невиновны. И вот начинают судить о поступках людей, которые делали правильное дело, заботясь об укреплении партийного аппарата. Они стояли тогда на позициях решения ЦК партии, а некоторые хотят наказать этих людей за вчерашний день, когда они вместе с ними поддерживали эти действия. Так нельзя. Нельзя искать козла отпущения, хотя фамилия у вашего секретаря и Козлов. (С м е х в з а л е.)

Абакумов будет прятаться за Сталина

У меня было такое мнение, мы обменивались мнениями, не знаю, насколько целесообразно: может быть, суд над Абакумовым следовало бы организовать здесь, в Ленинграде. (А п л о д и с м е н т ы.) Я вам скажу: единственное, что удерживает нас от этого, – этот негодяй в своих показаниях будет много ссылаться на товарища Сталина. Вот это немножко и сдерживает, а так этого негодяя надо было бы судить здесь, чтобы вы посмотрели на этого врага, потому что прокуратура его разденет и он предстанет во всех своих многочисленных грехах, которые совершил, во всех своих гнусностях. Об этом надо подумать.

Надо в таких делах не давать воли чувству, а больше доверяться рассудку, чтобы выгоднее решить для партии. Ведь можно желать хорошего, а получить результат отрицательный. Надо иметь в виду, что Абакумов арестован по распоряжению товарища Сталина.

Бить можно… врага

Теперь всем нам ясно, что ни в коей мере нельзя нарушать советских законов и установленных порядков. По каждому делу должно вестись следствие, чтобы это следствие проверялось далее прокурором. В то время, когда Берия хозяйничал в МВД, установленные советским законом порядки грубо нарушались. Люди, заключенные в тюрьмы и находящиеся под следствием, избивались, чтобы получить от них нужные следователям показания. Избиения арестованных в тюрьме, как вы теперь знаете, не являлись секретом. Как это тогда объясняли, да и сейчас некоторые говорят: врага надо бить. Но надо бить врага. Я тоже за то, что врага бить надо. Но ведь надо знать, что бьешь именно врага, а не невинного человека. А то вот результаты какие получаются, когда нарушаются законы, когда следствие ведется не так, как полагается, когда арестованных жестоко избивали, чтобы получить от них нужные следствию показания, пусть даже неправильные. Это приводило к тому, что из своих друзей делали врагов. Запротоколировали вырванные путем побоев, бессонницы и голода неправильные показания и делали из честных людей врагов. Так действовала клика Берия и его сообщников. Так грубо попирали они все законы, бесчинствовали и стряпали нужные им «дела», избивали наших честных советских людей, пытаясь нанести как можно больший вред нашему великому делу строительства коммунизма.

выгораживает Сталина

Тут товарищи многие скажут, а как же товарищ Сталин? Видите ли, последние годы очень сильно сказались на Сталине. У него очень часто менялось настроение. Поэтому были моменты, когда Сталину трудно было что-либо докладывать. Власть большая, а силы слабые. Человек он стал нервный, вспыльчивый. Не каждый хотел идти к нему и вызвать на себя гнев. Видите, если бы были равные условия, как, например, сейчас у нас в Президиуме ЦК КПСС. Пусть кто-либо из членов Президиума что-нибудь сморозит. Ему скажут: слушай, ты не прав. Сталину так сказать никто не мог, хотя не раз выслушивали такие вещи, на которые могли бы сказать: товарищ Сталин, ведь это неправильно. Вот такая была обстановка.

… И вот таким физическим состоянием товарища Сталина (этого раньше, до войны, со Сталиным не было) ловко воспользовался Берия. Он играл на настроении товарища Сталина как на рояле, так как у этого человека ничего святого не было, потому что он был вражеским разведчиком.

гипотеза о Берии-шпионе…

Когда мы Берия арестовали и посадили в тюрьму (пусть Руденко мне напомнит), а, может быть, уже после расстрела Берия, Черчилль заявил примерно следующее: «Опоздали мы с русскими, опоздали с ними вести разговоры. Сейчас момент упущен».

Что значит упущен момент? С нами всегда можно разговаривать. Черчилль жалел, что нет Берия, этого хитрого и ловкого шпиона и провокатора. Когда Берия не был еще разоблачен, Черчилль надеялся на поддержку со стороны Берия, а нет Берия – значит и поддержки планов империалистов не будет.

врет или верит?

характеристики «ленинградцев»

Я допускаю, что в интриганских целях Берия использовал изменение отношения Сталина к Кузнецову и Вознесенскому. В то время я был на Украине и не знал, как все эти вопросы тогда проходили. Одно время товарищ Сталин очень высоко поднял Вознесенского, чего, конечно, не мог терпеть Берия. Ведь Сталин сделал тогда Вознесенского своим первым заместителем по Совмину, дал очень большие полномочия Кузнецову, сделав его секретарем ЦК партии. Кузнецову было поручено наблюдать за органами МВД. Абакумов был подчинен Кузнецову. В этих условиях я допускаю, что вражеской кликой Берия было все использовано, всякий малейший промах, малейшее пятнышко, где бы оно ни появилось, чтобы натравить Сталина против Вознесенского и Кузнецова. И это им, как видите, удалось.

Можно по-разному относиться к Вознесенскому. Очень многие члены Политбюро не уважали Вознесенского за то, что он был хвастлив, груб, к подчиненным людям относился по-хамски. Но это такие свойства, которые можно порицать, которые дают право не дружить с ним лично. Но это не значит, что такие свойства дают объяснение, что Вознесенский являлся врагом. Наоборот, я глубоко убежден, что Вознесенский был честный и умный, но своенравный человек.

Кузнецова хвалили, когда он работал в Ленинграде. Я с ним мало сталкивался. Раза два был у него, когда он работал секретарем ЦК, так как в то время я редко приезжал в Москву. Потом, сознаюсь, что, занимая такое положение в партии, я имел возможность все вопросы решать непосредственно со Сталиным, поэтому и не было особой нужды встречаться с Кузнецовым. Короче говоря, я его плохо знал. Как-то после окончания войны мне звонил товарищ Маленков и предлагал избрать Кузнецова вторым секретарем Центрального Комитета Коммунистической партии Украины. Мне говорили, что он хороший работник, но часто болеет, у него, говорят, был туберкулез. Я сказал, что если он серьезно болен, то на Украину посылать его не стоит, но если может работать, то пожалуйста, пускай приезжает. На этом разговор и кончился. Знаю, что после этого товарищ Сталин предлагал ему поехать на Дальний Восток, на ответственную работу.

Берия – законченный прохвост

Все это было использовано Берия. Я видел прохвостов, но такого законченного прохвоста и негодяя, как Берия, трудно даже представить. Надо слишком большую фантазию иметь, чтобы представить, что это был за подлец. Я удивлялся его хитрости, часто думал о том, что так поступать может лишь матерый провокатор. Ведь как вел себя он при Сталине? К примеру, Берия мог грубо сказать, что это, мол, белое. Другие соглашались с этим: «Да, это действительное белое». Но потом Сталин мог сказать: «Нет, это черное». Берия тут же менял свои позиции и спешил «уличить» другого, что тот сказал, что это белое, хотя всем было ясно, что это он, Берия, первый сказал, что это белое и действительно было белым. Перестроившись, Берия всюду начинал твердить, что это совсем не белое, а черное. Повторяю, я видел много негодяев, но такого отъявленного негодяя и мерзавца, как Берия, я не видел. Это Берия!

этим он снимает ответственность с себя и затушевывает суть вопроса

В нашем присутствии он не стеснялся говорить со Сталиным только на грузинском языке. Почему в окружении русских, в окружении друзей говорить на непонятном им языке? А он этим демонстрировал перед нами свою особую близость к Сталину. Да, это был коварный и хитрый враг.

«не знали»…

Некоторые товарищи задавали вопрос: почему так поздно был разоблачен Берия, как это произошло? Думаю, что вы читали протокол пленума ЦК³². Когда на пленуме мы поставили вопрос о враждебных действиях Берия, мы и десятой доли не знали того, что выявилось несколько позже, когда повел следствие прокурор. Таким образом полностью подтвердилось то, что мы чувствовали на протяжении последних 15–20 лет, подтвердилось его подлое коварство. Он, как говорится, в зубах у нас застрял.

Приведу вам и такой пример, показывающий, как орудовал Берия. Когда мы в Президиуме ЦК стали говорить, что надо кончить с особым совещанием, Берия на словах против такого предложения не возражал. Особое совещание могло дать человеку 15 лет тюрьмы или высылки, а он внес предложение – дать Особому совещанию право высылать на срок до 10 лет. Когда он внес такое предложение, мы стали между собой говорить: что же это такое? Ведь существо дела от этого не изменится. Я прямо заявил, что это значит: сперва человека посадят на 10 лет, а потом еще на 10. Ведь Берия достаточно было человека на один год в тюрьму посадить, чтобы потом держать его там всю жизнь. Константина Орджоникидзе он вначале посадил на 5 лет, но тот двенадцать лет в одиночной камере просидел.

Зачем Берия нужны были особые совещания? Он стремился оставить органы МВД бесконтрольными, где полностью хозяйничает Берия, который кого ему надо арестовывает, ведет следствие и самочинно судит через особые совещания, где нет ни защитника, ни прокурора. И когда он яростно стал бороться за сохранение такой формы суда, он еще более себя разоблачил.

А потом его записки по западным областям Украины, Белоруссии, по Литве, – все это явно говорило о том, что он поставил свой аппарат, созданный им в органах МВД, над Центральным Комитетом партии³³. Он ведь Строкачу – теперешнему министру МВД Украины позвонил во Львов и потребовал у того представить ему полные сведения на партийных работников. «Почему у меня, – спросил тот, – обращайтесь в ЦК». Тогда Берия ему заявил: «Тебе секретов нельзя доверять». Когда нам стали известны все эти факты и другие данные о враждебных действиях Берия, стало ясно, что это опасный преступник. Было решено арестовать его и судить.

Теперь, после процесса над Берия, вы знаете о «деле» Кедрова. Дважды суд его оправдывал, а Берия все-таки расстрелял его. Чтобы этого не повторилось больше, а я думаю, что не повторится, надо, чтобы у нас была развернута настоящая критика, чтобы было действительно коллективное руководство. Нельзя создавать себе бога, который бы за нас всех думал. Надо каждому думать, каждому принимать участие в жизни партии, каждому брать на себя ответственность за решение всех вопросов. Тогда этого не повторится.

А все ли у нас ясно по вопросу о культе личности? По-моему, не все. Формально как будто бы и ясно, а по существу иногда и нет.

наметки на реабилитацию

Думаю, что нам предстоит рассмотреть ряд дел 1937–1938 гг. Это большая работа. Совершенно неправильно было бы полагать, что тогда не было врагов. Враги были, и острие нашей борьбы было направлено против врагов. Но, видимо, Берия, Ежов и другие много посадили и расстреляли невиновных людей. Грешным делом, я даже склонен думать, что Берия уничтожил Ежова. Нам грузины помогают внести ясность в это дело. Один бывший чекист написал в ЦК письмо³⁴, в котором обратил внимание на тот факт, что ни одного заместителя Берия нет в живых. Все заместители, которые работали с Берия, уничтожены. И это верно, ибо Берия шел в Москву через трупы.

Ежова я знал хорошо. Он сам ленинградец, довольно простой человек. Может быть, старики помнят его. Был рабочий, много лет работал в аппарате ЦК, потом стал пить, спился. Берия его арестовал.

подлость Берии

Вы знаете, как действовал Берия? В Закавказье одно время работал чекист Реденс. Я также знал его. Реденс – старый член партии, по национальности поляк, работал в ВЧК секретарем у Дзержинского. Берия был у него заместителем, когда тот был наркомом НКВД Грузии. Берия задался целью убрать Реденса и достиг этого. Надо сказать, что Реденс был женат на сестре жены Сталина, так что имел доступ к Сталину. Это для Берия имело большое значение, – ведь Реденс мог пожаловаться Сталину, его часто встречали у Сталина на квартире. Это и естественно, так как сестры встречались. Берия однажды зазвал Реденса к себе в гости, напоил до бесчувствия и выбросил на улицу. Сам же Берия прислал милицию, которая подобрала того пьяным на улице и установила, что это нарком внутренних дел Грузии. Естественно, скандал! Реденса убирают, Берия становится наркомом вместо Реденса³⁵. Внешне здесь он как бы и ни при чем, но разве без умысла он споил бывшего наркома? Никакими средствами не гнушался Берия для достижения своей цели. Повторяю, что это был страшный человек. Он добился, что Реденса тоже сослали. Не знаю, жив ли он сейчас. До Грузии Реденс был начальником НКВД Московской области. Это человек не особо большого размаха, но не глупый, старый член партии. Вот как действовал Берия.

Говоря вам об этом, я хотел бы, чтобы вы знали, какие хитрые и коварные приемы применял Берия и какая была обстановка. Все это надо правильно оценить и разумно подойти к решению той задачи, которая вытекает из решения ЦК.

секретное собрание

Полагаю, что это решение мы опубликовывать не будем. Меня спрашивают, как довести до сведения всех членов партии? Я вам затрудняюсь сказать. Видите ли, раз мы собрали такой широкий актив, то это говорит о том, что секрета из этого мы не делаем, но думаю, что нам не стоит перед широкой публикой разглагольствовать об этом, так как это не будет способствовать укреплению Ленинградской парторганизации и всей нашей партии. Сказать, что это секрет и об этом не следует говорить, – тогда, пожалуй, будет больше разговоров (с м е х в з а л е), но специально звонить во все колокола, по-моему, будет глупо. Думаю, что нам не надо давать повода к тому, чтобы наши враги смаковали ошибки, которые были нами допущены. Поэтому каждый из вас должен исходить из того принципа: не делай и не говори то и тому, что ослабляет нашу партию, что ослабляет нашу борьбу, что вооружает наших врагов. (Б у р н ы е а п л о д и с м е н т ы.)

логика борьбы = мораль

Я понимаю переживания ленинградцев. Мы пока решение ЦК не рассылали в другие организации, считали, что первой должна узнать о нем Ленинградская партийная организация. Думаю, что вся партия примет это решение с большим удовлетворением. Такую организацию опозорить, сделать ее неполноценной, сделать, чтобы каждый стеснялся произносить, что он из Ленинградской организации, а именно этого добивались Берия и его сообщники. То, что произошло в Ленинграде, – это очень тяжело не только для ленинградцев, но и для каждого из нас. Вот почему мы не могли мириться с этим и приняли такое решение. Думаю, товарищи ленинградцы, что решение ЦК нашей партии даст вам еще больше возможности теснее сплотить свои ряды и занять еще более достойную позицию в нашей партии, в нашей общей борьбе за реализацию всех решений Центрального Комитета, за выполнение задачи, которая поставлена великим Лениным перед рабочим классом, перед всем советским народом, – добиться построения коммунистического общества в нашей стране. (Б у р н ы е, п р о д о л ж и т е л ь н ы е а п л о д и с м е н т ы. В с е в с т а ю т. В о з г л а с ы: «Д а з д р а в с т в у е т Ц е н т р а л ь н ы й К о м и т е т н а ш е й п а р т и и!»)

АП РФ. Ф. 52. Оп. 1. Д. 398. Л. 63–114. Подлинник. Машинопись.

орден, одно слово

Доклад комиссии о репрессиях - 9 февраля 1956 г.

№ 7

ДОКЛАД КОМИССИИ ЦК КПСС ПРЕЗИДИУМУ ЦК КПСС ПО УСТАНОВЛЕНИЮ ПРИЧИН МАССОВЫХ РЕПРЕССИЙ ПРОТИВ ЧЛЕНОВ И КАНДИДАТОВ В ЧЛЕНЫ ЦК ВКП(б), ИЗБРАННЫХ НА ХVII СЪЕЗДЕ ПАРТИИ

9 февраля 1956 г.

В Президиум ЦК КПСС^6*

В соответствии с Вашим поручением³⁶ докладываем.

Нами изучены имеющиеся в Комитете госбезопасности архивные документы, из которых видно, что 1935–1940 годы в нашей стране являются годами массовых арестов советских граждан.

Всего за эти годы было арестовано по обвинению в антисоветской деятельности 1 980 635 человек, из них расстреляно 688 503.

Особый размах репрессий имел место в 1937–38 гг., что видно из следующей таблицы:

статистика репрессий

Годы	1935	1936	1937	1938	1939	1940
Арестовано	114 456	88 873	918 671	629 695	41 627	127 313
Из них расстреляно	1229	1118	353 074	328 618	2601	1863

Таким образом, за два года – 1937–1938 было арестовано 1 548 366 человек и из них расстреляно 681 692.

Волна массовых репрессий 1937–38 гг. широко захватила руководящих работников партийных, советских органов, хозяйственных организаций, а также командный состав в армии и органах НКВД.

В большинстве республик, краев и областей в эти годы было арестовано почти все руководство партийных и советских органов, а также значительное количество руководителей городских и районных организаций.

репрессии против верхнего звена партии

делегаты 17-го съезда

В ряде крайкомов, обкомов и райкомов партии за это время были подвергнуты арестам 2–3 состава руководящих работников.

Более того, из 139 членов и кандидатов в члены ЦК ВКП(б), избранных на 17-м съезде, было арестовано и расстреляно в эти годы 98 человек³⁷.

Поражает тот факт, что для всех преданых суду членов и кандидатов в члены ЦК ВКП(б) была избрана одна мера наказания – расстрел, что ни одного из них не оставили в живых.

Из 1966 делегатов съезда с решающим и совещательным голосом арестовано по обвинению в контрреволюционных преступлениях 1103 человек, из них расстреляно 848.

Приведенные данные свидетельствуют о том, что органы НКВД, названные тов. Сталиным вооруженным отрядом партии, по существу были направлены против партии.

Юридическим обоснованием вынесения судебными органами приговоров о немедленном расстреле большого количества советских граждан явился закон от 1 декабря 1934 г. Этот закон, изданный после убийства С.М.Кирова, устанавливал ускоренное и упрощенное рассмотрение дел и запрещал не только кассационное обжалование, но даже и подачу заявления о помиловании.

Кампания массовых арестов в большинстве своем ни в чем не повинных советских людей началась после того, как тов. Сталин в своей телеграмме, разосланной членам Политбюро в октябре 1935 г., указал, что органы Наркомвнудела запоздали с раскрытием антисоветского троцкистско-зиновьевского заговора по крайней мере на 4 года.

На собрании руководящих работников Главного Управления государственной безопасности НКВД СССР 19 марта 1937 года в своем докладе «Об итогах пленума ЦК ВКП(б)» Ежов, ссылаясь на телеграмму тов. Сталина и решения февральско-мартовского пленума ЦК ВКП(б), потребовал от всех работников органов государственной безопасности сделать из этой, как он выразился, «суровой оценки» тов. Сталиным работы Наркомвнудела «все необходимые выводы».

Подводя итоги работы этого совещания, Ежов сказал: «...важно усвоить, что у нас имеется ряд таких недостатков, которых мы терпеть не можем, времени упущено очень много... Поэтому главная задача, которую мы должны себе поставить, – это в относительно короткий срок наверстать все упущенное и в нашей агентурной работе, и в разгроме врага.

Мы громим врага, и громим крепко. Погромили троцкистов, крепко погромили. Я цифр не буду называть, но они довольно внушительны, уничтожили их немало. Громим эсеров, громим шпиков и немецких, и польских, и японских, но это пока что, как говорят, с наскока, это еще не все». (Стенограмма актива ГУГБ 21.III.1937 г., л.д. 401, 402).

Все эти установки Ежова, по сути дела, были призывом к повсеместному развертыванию массовых арестов граждан при отсутствии достаточных доказательств их виновности.

I. Приказы НКВД СССР о проведении массовых репрессий^7*

…аресты германских подданых

«Наверстывая упущенное», Ежов в нарушение советских законов в середине 1937 года издал ряд приказов о репрессировании десятков, а затем и сотен тысяч ни в чем не повинных людей по признакам национальности, ранее проживавших в других странах, имевших связи с иностранцами и т.д.

25 июля 1937 года Ежов подписал и ввел в действие по телеграфу приказ № 00439, которым обязал местные органы НКВД в 5-дневный срок арестовать всех германских подданных, в том числе и политических эмигрантов, работающих или ранее работавших на военных заводах и заводах, имеющих оборонные цеха, а также железнодорожном транспорте, и в процессе следствия по их делам «добиваться исчерпывающего вскрытия не разоблаченной до сих пор агентуры германской разведки». Таким образом, аресту подлежали все без разбора немцы, и среди них нужно было «вскрыть» неразоблаченных шпионов.

Этим приказ не ограничивался. Он, кроме того, обязывал подготовить вторую очередь массовых репрессий, уже среди советских граждан немецкой национальности.

Спустя 5 дней, 30 июля 1937 года, был подписан второй приказ – № 00447, в котором говорилось: «...Перед органами государственной безопасности стоит задача – самим беспощадным образом разгромить всю эту банду антисоветских элементов... и, наконец, раз и навсегда покончить с их подлой подрывной работой против основ советского государства.

В соответствии с этим приказываю – с 5 августа 1937 г. во всех республиках, краях и областях начать операцию по репрессированию бывших кулаков, активных антисоветских элементов и уголовников...»

Репрессии подлежали бывшие кулаки, члены антисоветских партий, белые, жандармы, чиновники, бандпособники, реэмигранты, «продолжающие вести активную антисоветскую деятельность», в том числе отбывшие наказание и содержащиеся в тюрьмах и лагерях, а также члены их семей, которые «способны к активным антисоветским действиям».

Этим же приказом предусмотрено создание троек, которым поручалось рассмотрение дел указанной категории. Причем было определено, что все лица, подлежащие аресту, должны быть подразделены на две категории:

«а) к первой категории относятся все наиболее враждебные... они подлежат немедленному аресту и, по рассмотрению их дел на тройках, – РАССТРЕЛУ.

б) ко второй категории относятся все остальные, менее активные, но все же враждебные элементы. Они подлежат аресту и заключению в лагеря на срок от 8 до 10 лет, а наиболее злостные и социально опасные из них заключению на те же сроки в тюрьмы по определению тройки».

В этом же приказе Ежов на места спустил план с лимитом, сколько в каждой республике, крае, области должно быть репрессировано как по первой, так и по второй категориям. Всего этим приказом планировалось подвергнуть аресту 258 950 человек, в том числе по Московской области – 35 000 чел., УССР – 28 300 чел., Западно-Сибирскому краю – 17 000 чел., Ленинградской области – 14 000 чел., Азово-Черноморскому краю – 13 000 чел., БССР – 12 000 чел., Свердловской области – 10 000 чел. и т.д.

Для наиболее же ретивых начальников органов сделано примечание: «В случаях, когда обстановка будет требовать увеличения утвержденных цифр, наркоматы республиканских НКВД и начальники краевых и областных управлений НКВД обязаны предоставлять мне соответствующие мотивированные ходатайства».

Установление «лимитов» и оговорка о возможности их увеличения вызвали среди карьеристически настроенных начальников УНКВД своего рода соревнование за перевыполнение установленных им лимитов. Это соревнование поощрялось Ежовым.

По этому поводу один из бывших руководящих работников НКВД СССР Лулов, впоследствии арестованный за нарушение законности, показал: «...Если говорить о „лимитах” в узком смысле, т.е. утверждаемая наркомом разверстка количества лиц, подлежащих репрессированию и осуждению внесудебным порядком в краях и областях, то я точно знаю, что эти лимиты служили предметом своеобразного соревнования между многими начальниками УНКВД. Вокруг этих лимитов была в наркомате создана такая атмосфера: тот из начальников УНКВД, кто, скорее реализовав данный ему лимит в столько-то тысяч человек, получил от наркома новый, дополнительный лимит, тот рассматривался как лучший работник, лучше и быстрее других выполняющий и перевыполняющий директивы Н.И.Ежова по „разгрому” контрреволюции. Я очень хорошо помню, как такие начальники УНКВД, как Радзивиловский (Иваново) и Симановский (Орел), заходя ко мне после того, как их принимал Н.И.Ежов, с гордостью рассказывали мне, что Н[иколай] И[ванович] похвалил их работу и дал им новый, дополнительный лимит.

В связи с этим я вспомнил, как однажды после моего очередного доклада на вопрос Н.И.Ежова: „что вообще нового? ” – я сказал: „Заходил ко мне Радзивиловский. Он выполнил старый лимит. Просит дополнительный”. Н[иколай] И[ванович] ответил: „Молодец Радзивиловский. Он был у меня. Я ему дал новый лимит”».

Эпизод с Радзивиловским и Симановским не исключение. Он типичен для всей «лимитной практики». (Дело Лулова, т. I, л. д. 189, 190).

Выполнив установленный лимит, начальники органов НКВД возбуждали ходатайства о даче им дополнительных лимитов, которые, как правило, удовлетворялись Ежовым по согласованию с ЦК ВКП(б) (И.В.Сталиным).

Об этом, в частности, свидетельствует письмо Ежова № 59108 от 11 августа 1937 г. на имя тов. Сталина:

«Ввиду большой засоренности колхозов, совхозов и промышленных предприятий Западной области беглым кулачеством и другими контрреволюционными элементами, проявляющими большую антисоветскую активность, считаю необходимым увеличить число подлежащих репрессированию по Западной области бывших кулаков, уголовников и антисоветских элементов по 1 категории до 3000 человек, по 2 категории до 6000 человек.

Для Западной области было утверждено 1-я категория – 1000 человек и 2-я категория – 5000 человек.

Проект постановления представляю». (Дело Секретариата НКВД СССР № 1595–1937 г., л д. 28, 29).

Практику установления дополнительных лимитов подтверждают также и копии телеграмм НКВД СССР от 25 октября 1937 года, которыми только для некоторых лагерей был увеличен лимит для репрессии на 3600 человек. (Дело Секретариата НКВД СССР № 1598–1937 г., л д. 42–52).

Для того, чтобы операция по арестам не встречала затруднений, Ежов приказом предусмотрел упрощенный метод следствия и решения вопроса об аресте. Начальник органа НКВД решал вопрос об аресте группы лиц по списку без каких-либо материалов, а в отношении порядка следствия в приказе было записано:

«...Следствие проводится ускоренно и в упрощенном порядке.

К делу приобщаются: ордер на арест, протокол обыска, материалы, изъятые при обыске, личные документы, анкета арестованного, агентурно-учетный материал, протокол допроса и краткое обвинительное заключение».

О ходе операции начальники органов НКВД обязаны были доносить телеграфом каждые 5 дней.

О темпах выполнения приказа и «объективности» расследования дел свидетельствует хотя бы отчет на 15 августа 1937 г. Из него видно, что за 15 дней после издания приказа только по 57 областям было уже арестовано 100 990 человек, из них 14 305 человек осуждено.

Следующий удар был нанесен по полякам, и в первую очередь по руководящему составу ЦК компартии Польши, польской секции ИККИ и лицам польской национальности, работающим на ответственных должностях в партийно-советских органах, Советской Армии и НКВД.

После ареста и «разоблачения» как польских шпионов быв. генерального секретаря ЦК польской компартии Ленского-Лещинского, Уншлихта, Ольского, Прухняка, Пестковского и других выдающихся деятелей польского революционного движения Ежов издал приказ № 00485 от 11 августа 1937 года, в котором оклеветал коммунистическую партию Польши, перечеркнул ее революционную роль в рабочем движении и пытался показать, что чуть ли не главной задачей ее являлась организация контрреволюционной работы. Облыжно оговорив ряд товарищей, имеющих серьезные заслуги в деле становления и укрепления советской власти в России, Ежов приказал начать с 20 августа широкую операцию, направленную к полной ликвидации местных организаций «Польской организации войсковой» и закончить ее в 3-месячный срок. В приказе указано:

«Аресту подлежат:

а) Выявленные в процессе следствия и до сего времени не разысканные активнейшие члены ПОВ по прилагаемому списку:

б) все оставшиеся в СССР военнопленные польской армии;

в) перебежчики из Польши, независимо от времени перехода их в СССР;

г) политэмигранты и политобмененные из Польши;

д) бывшие члены ППС и других польских антисоветских политических партий;

е) наиболее активная часть местных антисоветских националистических элементов польских районов».

Кроме того, в приказе сказано: «Всех проходящих по показаниям арестованных шпионов, вредителей и диверсантов – НЕМЕДЛЕННО АРЕСТОВЫВАТЬ». Таким образом, по существу был издан приказ арестовать всех лиц польской национальности.

Приказ предусматривает внесудебное решение дел арестованных по спискам с кратким изложением сути обвинения.

В связи с продажей КВЖД в Советский Союз вернулось несколько десятков тысяч советских граждан, ранее работавших на КВЖД. Вся эта группа лиц получила нарицательное имя «харбинцы» и затем подвергнута репрессии в соответствии с приказом НКВД СССР № 00593 от 20 сентября 1937 года.

В приказе сказано: «харбинцы в подавляющем большинстве являются агентурой японской разведки...» и подлежат осуждению в срок до 25 декабря 1937 года.

В это же время были изданы распоряжения о массовых репрессиях против корейцев и латышей, причем среди латышей было уничтожено значительное количество товарищей, принимавших активное участие в революционном подполье, гражданской войне, борьбе с контрреволюцией, в том числе и такие известные партии и советскому народу люди, как Рудзутак, Эйхе, Кнорин, Прамнэк, Сомс, Реденс и другие.

Психоз «шпиономании» дошел до того, что 23 октября 1937 г. Ежов подписал приказ № 00693, в котором сделан упор на то, что агентура иностранных разведок переходит границу под видом лиц, ищущих политического убежища, и предложено: «всех перебежчиков, независимо от мотивов и обстоятельств перехода на нашу территорию, немедленно арестовывать...» и предавать суду. Перебежчиков, разоблаченных как шпионов, – Военной Коллегии, и «всех остальных подозреваемых... и оставшихся неразоблаченными заключать в тюрьмы или лагеря через представление дел на Особое совещание».

Таким образом, профессионалы-революционеры, ответственные работники братских компартий, скрываясь от соответствующих иноразведок, а также трудящиеся, приходящие к нам в поисках лучшей жизни, перебираясь с риском для жизни на территорию СССР, неизбежно попадали в тюрьму или под расстрел.

Этот приказ нарушил конституционный принцип о предоставлении права политического убежища и чудовищно попирал ленинское учение об интернационализме.

В результате всех массовых операций в центре и на местах в органах НКВД скопилось большое количество арестованных. Тогда «в целях быстрейшего рассмотрения следственных дел» приказом НКВД СССР № 00606 от 17 сентября 1938 года были созданы, наряду с существовавшими тройками, так называемые особые тройки в составе первого секретаря обкома, крайкома или ЦК нацкомпартии, соответствующего прокурора и начальника УНКВД. Тройки принимали решения по краткой справке и большинство арестованных приговаривали к расстрелу. Приговор тройки приводился в исполнение немедленно.

По отчетным данным только на 10 сентября 1938 года, в результате выполнения указанных выше приказов, объявляющих по существу массовый террор по национальному признаку, было рассмотрено дел на 227 986 человек, в том числе осуждено к расстрелу 172 830 человек, к разным мерам наказания – 46 912 человек, передано на рассмотрение судов 3120 и возвращено к доследованию на 5124 человека.

По отдельным операциям эти данные распределяются следующим образом:

репрессии по национальности и соц. группам

№ п.п.	Националь-ность	Из них
		Всего рассмотрено	Осуждено к расстрелу	Осуждено к др. наказаниям	Передано в суды	Возвращено к доследованию
1.	Поляков	106 666	84 471	19 018	943	2234
2.	Немцев	31 753	24 858	5750	676	569
3.	«Харбинцев»	30 938	19 312	10 669	251	706
4.	Латышей	17 581	13 944	2741	512	384
5.	Греков	11 261	9450	1553	70	180
6.	Румын	6292	4021	2077	42	152
7.	Финнов	5880	5224	423	140	93
8.	Эстонцев	5680	4672	625	69	224
9.	Иранцев	2180	908	1154	17	101
10.	Афганцев	691	99	400	12	180
11.	Других	9064	5781	2494	488	301
	Итого:	227 986	172 830	46 912	3120	5124

15 августа 1937 года Ежов, основываясь на постановлении Политбюро ЦК ВКП(б)³⁸, издал приказ № 00486, которым обязал местные органы НКВД арестовать и осудить через Особое совещание на срок не менее 5–8 лет лишения свободы всех «жен изменников Родины, членов право-троцкистских шпионо-диверсионных организаций», осужденных после 1 августа 1936 г., а также и «социально опасных и способных к антисоветским действиям» их детей старше 15 лет.

Впоследствии действие этого приказа было распространено на членов семей так называемых харбинцев.

Приказ № 00486 издан в грубом противоречии с основами советского законодательства, предусматривающими, что уголовному наказанию лицо может быть подвергнуто лишь за конкретно совершенное им преступление. По этому же приказу в лагеря на длительные сроки были водворены сотни тысяч ни в чем неповинных людей, а их малолетние дети, лишенные обоих родителей, сдавались в детские дома или под надзор дальних родственников.

II. Искусственное создание антисоветских организаций, блоков и различного рода центров

Приказы Ежова по проведению массовых арестов не только ориентировали, но и обязывали местные органы НКВД «вскрывать» казачьи повстанческие организации, шпионские, диверсионные группы и организации «ПОВ» (Польска организация войскова) и т.п.

Начальники УНКВД, получив разверстку на арест нескольких тысяч человек, были поставлены перед необходимостью арестовывать сразу сотни и тысячи человек. А так как всем этим арестам надо было придать какую-то видимость законности, то стали выдумывать повсеместно всякого рода повстанческие, право-троцкистские, шпионско-террористические, диверсионно-вредительские и тому подобные организации, «центры», «блоки» и просто группы.

Судя по материалам следственных дел того времени, получается, что почти во всех краях, областях и республиках существовали широко разветвленные «право-троцкистские шпионско-террористические, диверсионно-вредительские» организации и центры и, как правило, эти «организации» или «центры» возглавляли первые секретари обкомов, крайкомов или ЦК нацкомпартий.

Так, в бывшей Западной области руководителем «контрреволюционной организации правых» был первый секретарь обкома И.П.Румянцев, член ВКП(б) с 1905 года, в Татарии «руководителем правотроцкистского националистического блока» являлся бывший первый секретарь обкома А.К.Лепа, член ВКП(б) с 1914 года, руководителем «антисоветской террористической организации правых» в Челябинской области был первый секретарь обкома К.В.Рындин, член ВКП(б) с 1915 года и т.д.

В Новосибирской области были «вскрыты» «Сибирский комитет ПОВ», «Новосибирская троцкистская организация в РККА», «Новосибирский троцкистский террористический центр», «Новосибирская фашистская национал-социалистическая партия Германии», «Новосибирская латышская национал-социалистическая фашистская организация» и еще других 33 «антисоветских» организации и группы.

НКВД Таджикской ССР якобы вскрыл контрреволюционную буржуазно-националистическую организацию. Связи ее выходили на право-троцкистский центр, Иран, Афганистан, Японию, Англию и Германию и контрреволюционную буржуазно-националистическую организацию Узбекской ССР.

В руководстве этой организации состояли 4 бывших секретаря ЦК КП(б) Таджикистана, 2 бывших председателя СНК, 2 бывших председателя ЦИК республики, 12 наркомов и 1 руководитель республиканских организаций, почти все зав. отделами ЦК, 18 секретарей РК КП(б) Таджикистана, председатели и зам. председателей райисполкомов, писатели, военные и другие партийно-советские работники.

УНКВД по Свердловской области «вскрыло» так называемый «Уральский повстанческий штаб – орган блока правых, троцкистов, эсеров, церковников и агентуры РОВСа», руководимый секретарем Свердловского обкома Кабаковым, членом КПСС с 1914 года. Этот штаб якобы объединял 200 подразделений, сформированных по военному образцу, 15 повстанческих организаций и 56 групп.

В Киевской области уже к декабрю 1937 г. было «вскрыто» 87 повстанческо-диверсионных, террористических организаций и 365 повстанческо-диверсионных вредительских групп.

Эти всякого рода контрреволюционные организации придумывались не только в краях, областях и районах, но даже на отдельных предприятиях, причем непременно с выходом за кордон. Так, например, на Рубежанском химкомбинате в гор. Сталино³⁹ существовала якобы «контрреволюционная троцкистская шпионско- диверсионная организация» с непосредственным выходом на разведку Польши и Чехословакии.

О том, как создавались работниками НКВД всякого рода «антисоветские центры» и «блоки», видно из показаний Розенблюма А.М., члена КПСС с 1906 года, подвергавшегося аресту в 1937 году Ленинградским УНКВД.

Розенблюм, будучи допрошенным в 1955 г., показал, что после ареста он был подвергнут жестоким истязаниям, в процессе которых у него вымогали ложные показания как на него самого, так и на других лиц, часть которых, между прочим, уже были расстреляны по приговорам трибуналов, а затем привели в кабинет Заковского.

Заковский говорил о бесцельности сопротивления, что арестованному есть только один выход – тюрьма, а затем предложил свободу при условии дачи им в суде лживых показаний по фабрикуемому НКВД «делу» о Ленинградском вредительском, шпионском, диверсионном, террористическом центре.

«...Для наглядности, – показал Розенблюм, – Заковский развернул передо мной несколько вариантов предполагаемых схем этого Центра и его ответвлений...

Ознакомив меня с этими схемами, Заковский сказал, что НКВД готовит дело об этом центре, причем процесс будет открытый.

Будет предана суду головка центра 4–5 человек: Чудов, Угаров, Смородин, Позерн, Шапошникова и др. и от каждого филиала по 2–3 чел.

...Дело о Лен[инградском] центре должно быть поставлено солидно. А здесь решающее значение имеют свидетели. Тут играет немаловажную роль и общественное положение (в прошлом, конечно), и партийный стаж свидетеля.

Самому тебе ничего не придется выдумывать. НКВД составит для тебя готовый конспект по каждому филиалу в отдельности, и твое дело его заучить, хорошо запомнить все вопросы и ответы, которые могут задавать на суде. Дело это будет готовиться 4–5 месяцев, а то и полгода. Все это время будешь готовиться, чтобы не подвести следствие и себя. От хода и исхода суда будет зависеть дальнейшая твоя участь. Сдрейфишь и начнешь фальшивить – пеняй на себя. Выдержишь – сохранишь кочан (голову), кормить и одевать будем до смерти на казенный счет». (Материалы проверки дела Комарова, л.д. 60–69).

О грубейших нарушениях законности в процессе следствия

Проводимая губительная для партии и советского государства практика массовых необоснованных арестов повлекла за собой грубейшие нарушения советской законности в органах следствия, прокуратуры и суда.

По указанию Ежова и его помощников оперативные работники НКВД в центре и на местах, забросив агентурную работу по вскрытию действительных врагов советского народа, переключились на аресты и следствие с задачей любыми средствами обосновать незаконные аресты и показать видимость существования широко разветвленной сети различного рода антисоветских формирований.

Пробравшиеся в органы государственной безопасности враги партии, примазавшиеся карьеристы, подхалимы делали свое черное дело и обманом и угрозами втянули в него честных членов партии, пришедших на работу в органы НКВД из партийных аппаратов для защиты интересов партии и советского государства.

Массовые избиения и истязания арестованных, изнурительные непрерывные многосуточные допросы, шантаж и провокация были «узаконены» как единственные средства для «разоблачения врагов».

Упрощенное следствие, санкционированное законом от 1 декабря 1934 года, исключало возможность какой-либо проверки «выбитых» показаний, да она была и «не нужна», так как суды и тройки судили и совсем без материалов.

Во многих местах начальники заранее определяли, сколько признаний в сутки должен получить каждый следователь и сколько фамилий членов антисоветских формирований должно быть указано в каждом протоколе допроса обвиняемого.

Как правило, протоколы допроса составлялись в отсутствие арестованных, и последние о содержании «своих показаний» зачастую узнавали лишь при подписи их.

Для того, чтобы получить большее количество признаний, в ряде органов госбезопасности прибегали к прямой провокации. Уговаривали заключенных дать показания о их якобы шпионской работе в пользу иностранных разведок, объясняя при этом, что такого рода вымышленные показания нужны партии и правительству. При этом обещали заключенным освободить их после дачи подобного рода «признаний».

Бывший начальник УНКВД Нижне-Амурской области Фельдман в собственноручных показаниях от 10 сентября 1939 года указал, что ему пришлось допрашивать арестованного комдива Деревцова, который отказался от ранее данных им показаний, а на вопрос о причинах отказа заявил: «Меня обманул Арнольдов, он сказал, что я не арестован, а мобилизован по заданию ЦК ВКП(б) для помощи органам НКВД для вскрытия в ОКДВА военно-троцкистского заговора. Теперь же я узнал, что это обман, мою жену выселили из квартиры, арестовали, вещи конфисковали...» (Архивно-следственное дело № 137366 на Фельдмана).

Широко распространена была практика, когда в камеру к арестованному, не дающему требуемых показаний, подсаживали агента-провокатора или другого арестованного, который уже безропотно подписывал любую ложь, и последнему вменяли в обязанность уговорить не дающего показаний «признаться» в своей вине. Так, Бубнов А.С. уговаривал Постышева П.П., Шварц С.С. – Евдокимова Е.Г., а сидевшему с Блюхером В.К. агенту давали даже в камеру коньяк, и уговоры происходили во время его распития.

Особо серьезные нарушения в следствии, нанесшие непоправимый ущерб партии, имели место в центральном аппарате НКВД СССР, где избиением и вымогательством ложных показаний занимались почти все, начиная от наркома – Ежова и кончая рядовым работником. Отсюда же выходили в периферийные органы руководящие указания о фальсификации дел.

Об обстановке, царившей в следствии, свидетельствуют следующие дела.

справки по ряду дел

…Дело ПОСТЫШЕВА П.П.

Товарищ Постышев шестнадцатилетним юношей в 1904 году вступил в ряды нашей партии и с тех пор до конца своей жизни был активным ее бойцом. Заслуги тов. Постышева перед советским народом хорошо известны. Он принимал активное участие в партизанском движении, в становлении советской власти в Сибири и на Дальнем Востоке. После окончания гражданской войны, в годы восстановления народного хозяйства и социалистического строительства тов. Постышев находился на большой руководящей партийной работе: секретарем Киевского губкома, секретарем ЦК ВКП(б), секретарем ЦК КП(б)У и первым секретарем Куйбышевского обкома партии.

21 февраля 1938 года тов. Постышев был арестован и обвинен в том, что он являлся участником право-троцкистского заговора, направленного на свержение советского строя, кроме того, являлся японским, польским и германским шпионом. Военная Коллегия Верховного Суда СССР в составе Ульриха, Дмитриева и Суслина приговорила тов. Постышева к расстрелу. В тот же день приговор был приведен в исполнение.

В настоящее время бесспорно доказано, что над тов. Постышевым была учинена гнусная расправа. Еще в ходе следствия по делу Постышева один из следователей писал Ежову, что к Постышеву применяются незаконные методы следствия, «показания» Постышева о его «шпионской» и другой антисоветской деятельности написаны следователями в отсутствие Постышева.

Документально установлено, что вся эта гнуснейшая провокация с делом тов. Постышева, его зверское уничтожение были санкционированы т. Сталиным, как это делалось и по всем другим делам на руководящих партийных и хозяйственных работников.

В июне 1955 г. Верховным Судом ранее вынесенный приговор по делу Постышева отменен за отсутствием в его действиях состава преступления.

Дело КОСИОРА С.В.

Косиор С.В., член партии с 1907 года, в прошлом рабочий слесарь, до Великой Октябрьской революции неоднократно подвергался арестам и ссылке. После Февральской революции тов. Косиор был членом Петербургского комитета партии, в 1919 г. – секретарем ЦК КП(б)У, а затем секретарем Сиббюро ЦК РКП. В 1924 г. на ХIII съезде партии тов. Косиор был избран членом ЦК, с 1925 по 1928 гг. он работал секретарем ЦК ВКП(б), а с 1928 по 1937 гг. генеральными секретарем ЦК КП(б)У. С 1937 г. тов. Косиор работал заместителем Председателя СНК СССР и председателем КСК. На ХVII съезде партии тов. Косиор был избран кандидатом в члены Политбюро ЦК ВКП(б).

3 мая 1938 года тов. Косиор С.В. был арестован и 26 февраля 1939 года Военной Коллегией приговорен к расстрелу за то, что он якобы еще в 1922 году вошел в контрреволюционную организацию «ПОВ» (Польска организация войскова), занял в ней руководящее положение и был эмиссаром Пилсудского на Украине, а в 1934 году создал и возглавил «контрреволюционный заговорщический террористический центр на Украине».

Документально доказано, что арестован товарищ Косиор был без всяких на то оснований и повода. С первых же дней содержания его в Лефортовской тюрьме к нему применялись самые варварские, зверские пытки, учинялись допросы свыше 14 часов беспрерывно, в ночное время, лишая его сна и минимального отдыха. Достаточно сказать, что он допрашивался 54 раза, хотя в деле имеется всего 4 протокола допроса.

Лишением сна, жестокими пытками и истязаниями товарища Косиора заставили подписать протоколы, написанные по произволу следователей в отсутствие обвиняемого.

Дело ЭЙХЕ Р.И.

Эйхе Роберт Индрикович, латыш, член КПСС с 1905 года, был одним из видных деятелей партии и Советского государства, активным борцом за дело партии. На протяжении многих лет являлся первым секретарем Западно-Сибирского краевого комитета партии. Эйхе был кандидатом в члены Политбюро ЦК, перед арестом работал наркомом земледелия СССР.

Эйхе был арестован 29 апреля 1938 года без санкции прокурора СССР, которая была получена через 15 месяцев.

Следствие по делу Эйхе проводилось в обстановке грубейших извращений советской законности, произвола и фальсификаций. Обвинение основывалось на явно сфальсифицированных и противоречивых доказательствах.

Эйхе под пытками понуждали подписывать заранее составленные следователями протоколы допросов, в которых возводились обвинения в антисоветской деятельности против него самого и ряда видных партийных и советских работников.

1 октября 1939 года Эйхе обратился с заявлением на имя И.В.Сталина, в котором категорически отрицал вину и просил разобраться с его делом. В заявлении он писал: «...Нет более горькой муки, как сидеть в тюрьме при строе, за который всегда боролся». (Дело Эйхе, т. 1, пакет).

Сохранилось подлинное заявление Эйхе, посланное им товарищу Сталину 27 октября 1939 года: «25 октября с.г. мне объявили об окончании следствия по моему делу и дали возможность ознакомиться с следственным материалом. Если бы я был виноват хотя бы в сотой доле хотя одного из предъявленных мне преступлений, я не посмел бы к Вам обратиться с этим предсмертным заявлением, но я не совершил ни одного из инкриминируемых мне преступлений и никогда у меня не было ни тени подлости на душе. Я Вам никогда в жизни не говорил ни полслова неправды и теперь, находясь обеими ногами в могиле, я Вам тоже не вру. Все мое дело – это образец провокации, клеветы и нарушения элементарных основ революционной законности...

Имеющиеся в следственном моем деле обличающие меня показания не только нелепые, но содержат по ряду моментов клевету на ЦК ВКП(б) и СНК, так как принятые не по моей инициативе и без моего участия правильные решения ЦК ВКП(б) и СНК изображаются вредительскими актами контрреволюционной организации, проведенными по моему предложению.

Наиболее ярко это видно из показаний о моем якобы вредительстве в колхозном строительстве, выразившемся в том, что я пропагандировал на краевых конференциях и пленумах крайкома ВКП(б) создание колхозов-гигантов. Все эти выступления мои стенографировали и [они] опубликованы, но в обвинении не приводится ни один конкретный факт и ни одна цитата, и это никто никогда доказать не может, так как за все время своей работы в Сибири я решительно и беспощадно проводил линию партии. Колхозы в Западной Сибири были крепкими и по сравнению с другими зерновыми районами Союза лучшими колхозами...

...Ушакову, который тогда вел мое дело, нужно было показать, что выбитые из меня ложные признания перекрываются показаниями в Сибири, и мои показания по тел(ефону) передавались в Новосибирск.

С откровенным цинизмом это делалось, и при мне лейтенант Прокофьев заказывал телефон с Новосибирском.

Теперь я перехожу к самой позорной странице своей жизни и к моей действительно тяжкой вине перед партией и перед Вами. Это о моих признаниях в к[онтр]р[еволюционной] деятельности...

Дело обстояло так: не выдержав истязаний, которые применяли ко мне Ушаков и Николаев, особенно первый, который ловко пользовался тем, что у меня после перелома еще плохо заросли позвоночники^8*, и причинял мне невыносимую боль, заставили меня оклеветать себя и других людей.

Большинство моих показаний подсказаны или продиктованы Ушаковым, и остальные я по памяти переписывал материалы НКВД по Зап[адной] Сибири, приписывая все эти приведенные в материалах НКВД факты себе. Если в творимой Ушаковым и мною подписанной легенде что-нибудь не клеилось, то меня заставляли подписывать другой вариант. Так было с Рухимовичем, которого сперва записали в запасный центр, а потом, даже не говоря мне ничего, вычеркнули, также было с председателем запасного центра, созданного якобы Бухариным в 1935 году. Сперва я записал себя, но потом мне предложили записать Межлаука В.И., и многие другие моменты...

...Дал я эти ложные показания, когда следователь меня, 16 часов допрашивая, довел до потери сознания и когда он поставил ультимативно вопрос, что выбирай между двумя ручками (пером и ручкой резиновой плетки), я, считая, что в новую тюрьму меня привезли для расстрела, снова проявил величайшее малодушие и дал клеветнические показания. Мне тогда было все равно, какое на себя принять преступление, лишь бы скорее расстреляли, а подвергаться снова избиениям... мне не было сил...

...Я Вас прошу и умоляю поручить доследовать мое дело, и это не ради того, чтобы меня щадили, а ради того, чтобы разоблачить гнусную провокацию, которая, как змея, опутала многих людей, в частности и из-за моего малодушия и преступной клеветы. Вам и партии я никогда не изменял. Я знаю, что погибаю из-за гнусной, подлой работы врагов партии и народа, которые создали провокацию против меня. Моей мечтой было и остается желание умереть за партию, за Вас». (Дело Эйхе, т. 1, пакет).

Это заявление т. Поскребышевым было направлено в НКВД Берия.

2 февраля 1940 года Эйхе был предан суду. В суде Эйхе виновным себя не признал и, как это записано в протоколе, заявил: «...Во всех якобы моих показаниях нет ни одной названной мною буквы, за исключением подписей внизу протоколов, которые подписаны вынужденно. Показания даны под давлением следователя, который с самого начала моего ареста начал меня избивать. После этого я и начал писать всякую чушь. Кроме того, следователи использовали мое болезненное состояние (перелом спины) и играли на ней, как на клавишах. Это невыносимая пытка, которую я не выдержал. Главное для меня – это сказать суду, партии и Сталину о том, что я не виновен. Никогда участником заговора не был. Я умру так же с верой в правильность политики партии, как верил в нее на протяжении всей своей работы». (Дело Эйхе, т. 1, л. д.).

Военная Коллегия Верховного Суда СССР (в составе Ульриха, Климина и Суслина), выслушав такое заявление Эйхе, проштамповала сфабрикованные материалы и приговорила Эйхе к расстрелу. Приговор был приведен в исполнение спустя два дня – 4 февраля 1940 года.

В настоящее время бесспорно установлена фальсификация дела Эйхе.

Дело РУДЗУТАКА Я.Э.

Один из видных деятелей советского государства Ян Эрнестович Рудзутак вступил в партию в 1905 году восемнадцатилетним юношей. В годы царизма неоднократно подвергался преследованиям со стороны охранки, был осужден к смертной казни, замененной в связи с несовершеннолетием пожизненной каторгой. Проведя десять лет на каторге, был освобожден от нее революцией.

После Великой Октябрьской социалистической революции Рудзутак стал одним из помощников В.И.Ленина.

В 1921 году Рудзутак по предложению Ленина подготовил тезисы о профсоюзах, которые легли в основу ленинской платформы в борьбе с троцкистами.

Борясь против всех оппозиций и антипартийных группировок, Рудзутак всегда активно защищал генеральную линию партии. Он неоднократно избирался членом Центрального Комитета партии, после 17 съезда был избран кандидатом в члены Политбюро ЦК и перед арестом работал заместителем Председателя Совнаркома СССР.

25 мая 1937 года Рудзутак был арестован НКВД СССР по обвинению в том, что он возглавлял антисоветскую националистическую латышскую организацию, занимался вредительством и был шпионом иностранных разведок. На заседании Военной Коллегии Рудзутак виновным себя не признал. В протоколе судебного заседания секретарь записал, что Рудзутак в суде заявил: «...его единственная просьба к суду – это довести до сведения ЦК ВКП(б) о том, что в органах НКВД имеется еще невыкорчеванный гнойник, который искусственно создает дела, принуждая ни в чем неповинных людей признавать себя виновными. Что проверка обстоятельств обвинения отсутствует, и не дается никакой возможности доказать свою непричастность к тем преступлениям, которые выдвинуты теми или иными показаниями разных лиц. Методы следствия таковы, что заставляют выдумывать и оговаривать ни в чем не повинных людей, не говоря уже о самом подследственном. Просит суд дать ему возможность все это написать для ЦК ВКП(б). Заверяет суд, что лично у него никогда не было никакой плохой мысли против политики нашей партии, так как он всегда полностью разделял всю ту политику партии, которая проводилась во всех областях хозяйственного и культурного строительства. Еще раз просит суд предоставить ему возможность подробнейшим образом изложить все то, что ему известно о методах следствия, в ЦК партии». (Дело Рудзутака, т. 1, л. д.).

Игнорируя вовсе это заявление Рудзутака, Военная Коллегия (в составе Ульриха, Никитченко и Горячева) 28 июля 1938 года, проведя всего лишь 20-минутное судебное заседание, приговорила Рудзутака к расстрелу. Приговор тогда же был приведен в исполнение.

марионетки

Тщательной проверкой, произведенной в 1955 году, установлено, что дело по обвинению Рудзутака сфальсифицировано и он был осужден на основании клеветнических материалов.

Рудзутак посмертно реабилитирован⁴⁰.

Дело ЧУБАРЯ В.Я.

Один из видных деятелей партии и советского государства, Чубарь Влас Яковлевич, 1891 года рождения, вступил в партию в 1907 году, на протяжении ряда лет возглавлял правительство Украинской ССР, а затем работал заместителем Председателя Совнаркома СССР. Чубарь был делегатом ряда партийных съездов, на 11, 12, 13, 14, 15, 16-м и 17-м съездах партии избирался членом ЦК КПСС.

4 июля 1938 года Чубарь был арестован НКВД СССР по обвинению в том, что он был участником антисоветской террористической диверсионно-вредительской организации и являлся агентом немецкой разведки.

26 февраля 1939 года Военной Коллегией Верховного Суда СССР (в составе Ульриха, Дмитриева и Суслина) Чубарь был осужден к расстрелу. Приговор приведен в исполнение в тот же день.

Проведенной в 1955 году Комитетом госбезопасности и Прокуратурой СССР проверкой установлено, что обвинение Чубаря было полностью сфальсифицировано.

В настоящее время дело Чубаря прекращено, и он посмертно реабилитирован⁴¹.

Дело ЕВДОКИМОВА Е.Г.

Евдокимов Ефим Георгиевич, 1891 года рождения, член КПСС с 1918 года, бывший член ЦК КПСС, один из активнейших участников гражданской войны и борьбы с контрреволюцией, за заслуги перед Родиной был награжден орденом Ленина и пятью орденами Красного Знамени. Длительное время Евдокимов работал на руководящих должностях в органах ОГПУ – НКВД, а в 1933 г. был избран первым секретарем Северо-Кавказского крайкома партии.

До ареста Евдокимова никаких материалов о его якобы преступной деятельности в НКВД СССР не было.

В течение 5-ти месяцев содержания под стражей Евдокимов, несмотря на применение к нему тяжких мер репрессии, категорически отказывался признать себя виновным.

В деле имеется его заявление, в котором он пишет: «Предъявленное мне следствием обвинение в измене Родине я признать не могу. Родине я никогда не изменял, ни в каких контрреволюционных или антисоветских организациях или группах не состоял. Наоборот, за время пребывания в рядах партии и на работе в органах ВЧК – ОГПУ я вел решительную борьбу со всеми проявлениями контрреволюционной и антисоветской деятельности.

Я признаю, что в своей работе в борьбе с врагами народа я допускал грубейшие политические ошибки...

Для меня теперь совершенно ясно, что жил я и работал и дрался не так, как надлежало по-настоящему бороться большевику вообще и особенно после указаний, данных Сталиным на февральско-мартовском пленуме ЦК ВКП(б) 1937 г. Но, повторяю, предателем партии я не был и против партии и советской власти борьбы не вел и ни в каких и нигде заговорах не участвовал...» (Дело Евдокимова, т. I, л. д. 40).

Из материалов дела видно, что в это время следователи прилагали все усилия к тому, чтобы понудить Евдокимова к даче желаемых им показаний, что для этого они шли и на провокацию.

17 января 1939 г. Евдокимову без перерыва даются три очные ставки с Николаевым-Журид, Ежовым и Кауль (ныне реабилитирован). Все трое изобличали Евдокимова в причастности к антисоветской организации, а он категорически все отвергал. В связи с этим следователь записал в протоколе очной ставки: «Ввиду того, что арестованный Евдокимов, несмотря на предупреждение, ведет себя вызывающе и мешает арестованному Николаеву-Журид давать показание по существу дела, – очная ставка прерывается». (Дело по обвинению Евдокимова, т. II, л. д. 7).

Сам Евдокимов протокол очной ставки не подписал. 24 февраля 1939 г. содержавшийся в одной камере с Евдокимовым арестованный Шварц С.С. донес: «Дело о заговоре он называет „липой”. Возмущался следствием, называя их гадами...

Я ему советовал по-товарищески дать показания...

...Однажды во время непрерывных допросов Евдокимов, придя в камеру, заявил, что устал и готов подписать все что угодно...». (Дело по обвинению Евдокимова, т. V, л. д. 196–198).

2 марта 1939 г., по настоянию врачей, измученный пытками, больной Евдокимов был помещен в тюремную больницу. Причем Кобуловым было дано указание: «Поместить вместе с Лобовым». (Лобов в это время был уже деморализован и давал любые требуемые от него показания).

28 марта 1939 г. в заявлении на имя Берия Лобов писал: «За время моего совместного пребывания в Бутырской больнице с 2 по 4 марта с.г. с арестованным Евдокимовым... он говорил, что ему хотелось бы сейчас одного, – это иметь бомбу, чтобы взорвать весь следственный аппарат теперешнего НКВД и самому взлететь с ним на воздух, что такой советский аппарат, который так калечит и разрушает невинных людей, можно только назвать фашистским...

...В бреду Евдокимов говорил: «Сашка, сволочь, зачем предаешь... какой кошмар, какой кошмар...»

...Из больницы Евдокимов ушел с решением не сдаваться, а лучше умереть, независимо от мучений, которые могут предстоять впереди; тогда, по его мнению, быть может, в ЦК задумаются о причинах такой героической смерти неразоружившегося «врага». (Дело Евдокимова, т. V, л .д. 203–204).

Пять месяцев систематических истязаний сломили Евдокимова, и он стал давать явно надуманные, противоречивые, неправдоподобные показания, в которых признавал себя виновным в совершении тяжких государственных преступлений.

Первый такой протокол допроса датирован 13 апреля 1939 г. Допрос вел Меркулов.

2 февраля 1940 года дело по обвинению Евдокимова было рассмотрено на заседании Военной Коллегии Верховного Суда СССР, на котором он полностью отказался от ранее данных показаний и, утверждая свою невиновность, заявил: «Виновным себя в принадлежности к право-троцкистской организации я признать не могу...

Я сознаю, что вопрос обо мне уже решен. Но никак не могу признать себя виновным в том, что я служил буржуазии...

Шпионом и наймитом буржуазии я никогда не был.

В 1923 г. был убит мой брат, я подозреваю в этом поляков, а поэтому как же я мог в это время работать вместе с поляками. Я громил всех польских атаманов-бандитов и их агентом не был.

Показания с признанием своей вины я начал давать после очных ставок с Ежовым и Фриновским и после особого на меня воздействия.

Я назвал на предварительном следствии около 124 человек участников заговора, но это ложь, и в этой лжи я признаю себя виновным.

К правым я никогда не принадлежал и не принадлежу...

Показания других участников заговора совпадают с моими только лишь потому, что у нас у всех был один хозяин – следователь...

Я прошу одного – тщательно разобраться с материалами моего дела. Меня очень тяготит, что я оклеветал много лиц...» (Дело по обвинению Евдокимова, т. 1, л. д. 97–99).

В своем последнем слове Евдокимов сказал: «Я скоро умру, но я хочу сказать суду, что и при новом руководстве (имеется в виду Берия) аппарат НКВД СССР работает так же, как работал и при Ежове, а отсюда получаются к[онтр]р[еволюционные] организации, представителем которых сделан я и другие.

Об этом я убедительно прошу донести Сталину.

Я не был сволочью, но стал таковым на предварительном следствии, т.к. не выдержал и начал лгать, а лгать начал потому, что меня сильно били по пяткам». (Дело по обвинению Евдокимова, т. I, л. д. 100).

Несмотря на столь убедительный отказ и отсутствие в деле объективных доказательств вины, основываясь только на сфальсифицированных показаниях других арестованных, без приведения в них конкретных фактов, суд в составе Ульриха, Суслина и Климина вынес обвинительный приговор и приговорил Евдокимова к расстрелу.

Дело на ЛАВРЕНТЬЕВА (КАРТВЕЛИШВИЛИ) Л.И.

Лаврентьев Лаврентий Иосифович, член КПСС с 1910 года, перед революцией находился в ссылке, а с 1917 г. до дня своего ареста – на руководящей партийной работе. В 1917 г. являлся секретарем Киевского губкома, в 1918–19 гг. работал в подполье в Одессе и Киеве, после установления советской власти на Украине – в Кировограде и Киеве – секретарем губкома РКП(б); 1923–1929 годы – секретарем ЦК КП(б) Грузии и 3акавказского крайкома, председателем СНК Грузии. В 1929–30 годы Лаврентьев работал вторым секретарем ЦК КП(б) Украины, затем вновь стал секретарем Закавказского крайкома партии. В последующие годы он являлся секретарем Западно-Сибирского и Дальневосточного крайкомов и с 1935 г. – секретарем Крымского обкома партии.

За период нахождения в партии Л.И.Лаврентьев показал себя как стойкий большевик и умелый организатор. Длительное время Л.И.Лаврентьев работал совместно с Серго Орджоникидзе и был близок к нему.

Как установлено проверкой, арест Л.И.Лаврентьева 22 июня 1937 г. без наличия каких-либо материалов на него явился одним из актов вредительской деятельности Берия, направленной против Серго Орджоникидзе и его соратников.

Следствие по делу Л.И.Лаврентьева вели бериевские приспешники Кобулов, Кримян и Савицкий, которые путем зверских истязаний и пыток заставили его оговорить себя и подписать показание о причастности его к организации правых, проведении вредительства, шпионаже и подготовке к совершению террористических актов.

Допрошенный в ходе проверки надзиратель внутренней тюрьмы НКВД Гр[узинской] ССР Сурмава показал: «Следователи на допросах беспощадно избивали арестованных. Особенной жестокостью отличались Кримян, Савицкий... Жестоким пыткам на допросах подвергались также арестованные Мамия Орахелашвили, Шалва Элиава, Картвелишвили...

Этих арестованных мне также приходилось уносить с допросов на руках, так как сами они не могли ходить». (Материалы проверки дела Лаврентьева, т. II, л. д.157).

Ныне многие товарищи, оговоренные Лаврентьевым и в свою очередь оговорившие его (Орахелашвили, Элиава, Снегов, Мамулия и др.), полностью реабилитированы, и совершенно ясно видно, что старый большевик, доказавший свою преданность партии Ленина в годы суровых испытаний подпольной борьбы, сделавший так много делу укрепления советского государства и, в частности, его дальневосточных границ, невинно погиб в угоду бандиту-провокатору Берия.

Дело УНШЛИХТА И.С.

Товарищ Уншлихт И.С. состоял членом нашей партии с 1900 года. До Октябрьской революции подвергался шесть раз арестам, провел много лет в застенках царских тюрем и сибирской ссылке. В дни Октября 1917 года тов. Уншлихт был членом Петроградского Военно-Революционного Комитета. В 1919 году он являлся народным военным комиссаром, членом Совета Обороны и членом ЦИК Литвы и Белоруссии, членом Реввоенсовета Западного фронта, а затем членом Реввоенсовета республики. С 1921 года тов. Уншлихт работал вместе с Феликсом Дзержинским в ВЧК, являлся членом ВЦИК всех созывов и участником многих съездов партии.

11 июня 1937 года Уншлихт был арестован, а затем Военной Коллегией приговорен к расстрелу за то, что он якобы еще с 1917 года являлся «руководителем» «ПОВ» на территории СССР и занимался шпионско-террористической деятельностью.

Все обвинение Уншлихта было построено на самооговоре. Однако, будучи вызванным на Военную Коллегию Верховного Суда СССР, Уншлихт заявил, что «в организации „ПОВ” он никогда не состоял и все эти показания дал исключительно потому, что не мог переносить длительного допроса. Во время допроса прокурором Союза ССР он ничего не заявил о своей непричастности к контрреволюционной организации потому, что во время этого допроса присутствовало несколько человек уполномоченных НКВД, при которых он опасался отказываться от прежних своих показаний, а потому и перед прокурором Союза подтвердил все свои прежние показания». (Дело Уншлихта, т. I, л. д. 103).

Несмотря на абсурдность выдвинутых против тов. Уншлихта обвинений и его категорический отказ в суде от всех показаний, данных им в результате избиения, Военная Коллегия осудила его к высшей мере наказания.

По сути дела, это был не суд, а простое выполнение формальностей по заданию НКВД. Достаточно сказать, что все судебное разбирательство по такому серьезному делу, как дело товарища Уншлихта, происходило в течение 20 минут.

Дело БЛЮХЕРА В.К.

Бывший командующий войсками Особой Краснознаменной Дальневосточной армии Маршал Советского Союза Блюхер широко известен советским людям как военачальник, одержавший ряд побед в годы гражданской войны.

Заслуги Блюхера были высоко оценены советским правительством. Блюхер был награжден орденом Красного Знамени № 1 и орденом Красной звезды № 1.

На 17-ом съезде партии Блюхер был избран кандидатом в члены ЦК ВКП(б).

22 октября 1938 года Блюхер был арестован НКВД СССР. Против Блюхера были выдвинуты клеветнические обвинения в принадлежности к антисоветской организации правых и к военному заговору, что он категорически отрицал.

Проверкой установлено, что все выдвигавшиеся против Блюхера обвинения лишены оснований и он был арестован без вины.

Следует отметить, что до ареста Блюхера НКВД СССР предъявило обвинение ряду арестованных (Лаврентьев, Дерибас и др.), что они с целью ослабления Советской Армии готовили террористический акт против Блюхера.

После ареста Блюхер жестоко избивался лично Берия и его сообщниками.

Один из бывших следователей НКВД Головлев, будучи допрошенным в 1955 году, показал, что он, увидев впервые арестованного Блюхера, «сразу же обратил внимание на то, что Блюхер накануне был сильно избит, ибо все лицо у него представляло сплошной синяк и было распухшим». (Дело Блюхера, т. I, л. д.).

В результате зверских избиений Блюхер на восемнадцатый день после ареста 9 ноября 1938 года умер. В ту же ночь Меркулов вместе с подручными отвез труп Блюхера для кремации.

Дело НОСОВА И.П.

Носов Иван Петрович, член партии с 1905 года. До ареста являлся первым секретарем Ивановского обкома партии. С 1918 по 1937 годы находился на руководящей партийной работе, был секретарем ряда окружкомов и обкомов партии. Неоднократно избирался в руководящие органы партии, принимал активное участие в работе съездов и партконференций, на 17-ом съезде ВКП(б) был избран членом ЦК.

27 ноября 1937 года по постановлению Военной Коллегии Верховного Суда СССР Носов расстрелян за то, что якобы являлся участником антисоветской и диверсионно-вредительской организации правых, через которую осуществлял руководство всей вредительской деятельностью в сельском хозяйстве и промышленности.

Из самой формулировки обвинения Носова видно, что это дело могли организовать только провокаторы. Что это именно так, свидетельствует показание арестованного бывш. начальника УНКВД по Ивановской области Радзивиловского, который на допросе 31 мая 1939 года показал: «...Ежов заявил мне, что направляет меня в Иваново всего на 6 месяцев, но ставит передо мной задачу развернуть там работу так, чтобы в кратчайший срок можно было доказать ЦК ВКП(б), что в Ивановской области советской власти не было и только вмешательство НКВД ее там восстановит. На мой вопрос, что мне следует предпринять для этого в Иванове, Ежов предложил мне начать широкие аресты руководящих областных и районных партийно-советских работников, дабы показать, что Ивановская область – это оплот правых. При этом Ежов указал мне на то, что хотя в ЦК Носову (секретарю обкома ВКП(б) и верят, но моей задачей должно будет являться доказать его связь с правыми в Москве, с тем чтобы можно было поколебать это мнение о Носове и добиться его ареста...

Во исполнение изложенных выше враждебных антисоветских установок Ежова я сделал следующее: широко раздул дело об антисоветской организации правых в Иванове, подводя под аресты и привлекая к следствию огульно работников ивановского обкома и облисполкома.

Так как Ежов требовал доказать связь Носова с правыми в Москве, то по моему указанию в показаниях Епанечникова, Ефанова и Алеева было записано, что Носов возглавлял правых в Иванове и был связан в Москве с Любимовым (бывшим наркомлегпромом)...

...На основе всех этих материалов, представленных Ежову, по его распоряжению Носов был арестован в Москве НКВД». (Дело Радзивиловского, т. I, л д. 472–477).

Проверкой установлено, что следствие по делу Носова проведено с грубым нарушением советского закона, а признания от него взяты путем зверского избиения.

Носов в 1955 году посмертно реабилитирован⁴².

Дело БАУМАНА К.Я.

Один из старейших деятелей партии Карл Янович Бауман вступил в ряды партии в 1907 году.

Находясь ряд лет на партийной работе, Бауман неоднократно избирался в состав ЦК КПСС, он был избран членом ЦК и на 17-м съезде. Перед арестом К.Я.Бауман работал заведующим отделом ЦК КПСС.

опечатка?

Бауман был арестован НКВД СССР 12 октября 1937 года, сразу же его подвергли жестоким избиениям, и спустя два дня после ареста, 14 октября, Бауман без суда и следствия был убит в Лефортовской тюрьме.

В деле Баумана имеется лишь один документ – написанное Бауманом в день смерти заявление. Это заявление залито кровью.

Произведенной в 1955 году проверкой установлено, что Бауман был арестован без каких-либо оснований, и он посмертно реабилитирован⁴³.

Дело КОМАРОВА Н.П.

Комаров Н.П., в прошлом рабочий, в ряды большевистской партии вступил в 1909 году. Участник Х, ХI, ХII, ХIII, ХIV, ХV и ХVII съездов партии, тов. Комаров на всех этих съездах избирался в состав ЦК КПСС. В годы гражданской войны Комаров, являясь председателем Петроградской ЧК, вел активную борьбу с контрреволюцией. После гражданской войны он все время находился на крупных руководящих партийных и советских постах: секретаря Северо-Западного бюро ЦК, председателя губисполкома, председателя Ленсовета, члена Президиума ВСНХ СССР, народного комиссара коммунального хозяйства РСФСР.

Известно, что тов. Комаров вел активную борьбу с троцкистами и зиновьевцами, что было отмечено Сталиным еще на ХIV съезде партии. Ни в каких антипартийных группировках Комаров не был замешан. В своих выступлениях на съездах партии, на партийных конференциях он всегда отстаивал генеральную линию партии.

Однако в июне 1937 года тов. Комаров был арестован и 27 ноября 1937 года Военной Коллегией осужден к расстрелу по обвинению в том, что он якобы «являлся активным участником контрреволюционной террористической организации правых» и «вел подготовку к совершению террористических актов против руководителей ВКП(б) и советской власти».

Один из следователей-фальсификаторов, впоследствии арестованный и осужденный за фальсификацию дел, подтвердил, что все «показания» Комарова были написаны бывш. зам. начальника отдела НКВД Строминым тогда, когда он и в глаза еще не видел арестованного Комарова, «что сам Комаров с содержанием своего признания впервые познакомился тогда, когда Стромин, убедив его в выгоде такого признания, дал ему подписать то, что он написал сам без Комарова».

Проверкой бесспорно установлено, что арест и осуждение тов. Комарова произведены необоснованно, по материалам, заведомо сфальсифицированным работниками НКВД.

Перечень ответственных работников КПСС, осужденных к расстрелу по необоснованным, явно сфальсифицированным материалам, подвергшихся пыткам и истязаниям в процессе следствия, можно было бы значительно расширить.

Так, трагически погибли в результате провокаций, организованных Ежовым и Берия, товарищи Межлаук В.И., Косарев А.В., Кабаков И.Д., Кнорин В.Г., Кодацкий И.Ф., Мирзоян Л.И., Пятницкий И.А., Рухимович М.Л., Хатаевич М.М., Шеболдаев Б.П., Каминский Г.Н., Смородин П.И., Быкин Я.Б., Элиава Ш.Э., Гикало Н.Ф., Прамнэк Э.К., Криницкий А.И., Колотилов Н.Н. и многие другие.

Следует отметить, что т. Сталину и некоторым членам Политбюро систематически направлялись протоколы допроса арестованных, по показаниям которых проходили работавшие еще члены и кандидаты в члены ЦК КПСС, секретари ЦК нацкомпартий, крайкомов и обкомов.

После ареста работников этой категории протоколы их допросов также направлялись в указанные адреса.

Потери партии не ограничились людьми, погибшими безвинно после ареста, многие-многие члены ее были необоснованно скомпрометированы и отстранены от активного участия в социалистическом строительстве, часть из них, находясь под страхом ареста, не выдержав преследования, покончила жизнь самоубийством.

В результате массовых арестов в период 1937–38 годов фактически была парализована работа партийных и советских организаций, а также промышленности как в центре, так и на местах, что нанесло серьезный ущерб нашей стране в деле социалистического строительства.

Проводя массу необоснованных арестов, Ежов на совещаниях открыто заявил, что он действует по указанию сверху.

Допрошенный бывший руководящий работник ГУГБ НКВД СССР Лулов показал по этому поводу: «...На одном из совещаний следователей, созванном Ежовым в своем кабинете,... он заявил, почти дословно: „В том разгроме контрреволюции, который мы проводим, мы считаем неизбежным, что пострадают и некоторые невинные люди“....Сказано было „мы считаем“, и присутствующим предоставлялось думать, что такого рода ответственное заявление Ежов делает не от своего имени». (Дело Лулова, т. I, л. д. 183, 184).

Соответственно реагировали на эти указания Ежова и начальники УНКВД.

род сведения счетов – разобщенность, слабость молодой власти

Тот же Лулов на допросе показал: «В 1937 году и начале 1938 года такие начальники УНКВД, как Дмитриев, буквально забросали Ежова длиннейшими телеграммами, запросами с просьбами санкционировать аресты... Телеграммы эти почти сплошь составлялись из одних фамилий: десятки секретарей комсомола, десятки секретарей райкомов партии, председатели райисполкомов и т.д.

Несмотря на то, что необходимость ареста этих лиц более чем слабо в этих телеграфах обосновывалась, Ежов сплошь и рядом механически и огульно эти аресты санкционировал...

...Будучи однажды на докладе у Ежова, – рассказывал Булах (бывш. начальник УНКВД Орджоникидзевского края), – он изложил ему свой «план» реализации его директив о нанесении «сокрушительного» удара контрреволюции. Этот план состоял из нескольких стадий разгрома... сперва подлежали репрессированию секретари райкомов партии, потом председатели райисполкомов, затем работники кооперации, далее перечислялись работники других отраслей. И Ежов этот план одобрил...» (Дело Лулова, т. I, л. д. 184, 188, 189).

Из имеющихся материалов видно, что волна грубых нарушений в следствии охватила и все периферийные органы НКВД.

Бывший начальник следственного отдела НКВД Татарской АССР Шелудченко, признав, что он лично бил ряд арестованных и фальсифицировал их протоколы допросов, показал: «...Среди арестованных было почти все руководство обкома ВКП(б), СНК и ЦИК и почти все наркомы. Лепа – секретарь обкома 6 дней стоял на ногах в кабинете Зедика, ничего не давал и только 6 ноября был отправлен мною в камеру». (Материалы проверки дела Лепа, л. д. 73).

Бывший работник НКВД Тат[арской] АССР Гришечкин на допросе показал: «...Шелудченко принял от бывшего начальника отдела более 500 человек арестованных, в числе которых большинство являлось участниками националистической организации, т.е. почти все партийные, советские руководящие работники. Из числа этих арестованных не было ни одного сознавшегося.

...Такое положение Шелудченко расценил на одном из оперативных совещаний так: «с арестованными миндальничают, бороться с контрреволюцией не хотят, занимаются оппортунизмом» и т.д.». (Материалы проверки дела Лепа, л. д. 77).

Примеров грубых массовых нарушений законности можно привести по любой республике и области^9*.

Так, например, в начале 1938 года в Бодайбинский район [Иркутской области] для производства следственно-оперативных мероприятий выехала оперативная группа во главе с пом. нач. УНКВД Кульвецом.

Оперативная группа произвела массовые аресты рабочих и служащих Бодайбинского района без наличия каких-либо материалов и обвинила их в тягчайших государственных преступлениях.

По этому поводу сотрудник НКВД Комов показал: «В первый же день приезда Кульвеца было арестовано до 500 человек. Аресты были произведены исключительно по национальным и социальным признакам, без наличия абсолютно каких-либо компрометирующих материалов.

Как правило, китайцы и корейцы арестовывались все без исключения, из кулацких поселков брались все, кто мог двигаться». (Дело Кульвеца, т. I, л. д. 150–153).

В показаниях сотрудника НКВД Турлова об этом сказано: «Весь оперативный состав по требованию Кульвеца представил свой учет. Мной передан Кульвецу список лиц иностранного происхождения, примерно на 600 человек. Здесь были китайцы, корейцы, немцы, поляки, латыши, литовцы, финны, мадьяры, эстонцы и т.п.

Арест производился на основании этих списков...

Особенно безобразно проходили аресты китайцев и корейцев. На них по городу Бодайбо делались облавы, устанавливали их квартиры, высылали людей на арест с установкой арестовать поголовно всех китайцев и корейцев...

В марте месяце Кульвец, придя в кабинет, где сидели Бутаков и я, сказал: вы мне доложили, что арестовали всех китайцев. Вот я сегодня шел по улице и видел двух китайцев и предложил их арестовать». (Дело Кульвеца, т. I, л. д. 156).

Ярким свидетельством проводимой операции является рапорт самого Кульвеца на имя начальника УНКВД, в котором говорится: «Немецкая разведка – по этой линии дела у меня плохие. Правда, вскрыта резидентура Шварц... но немцы должны вести дела посерьезнее. Постараюсь раскопать. Финская – есть. Чехославацкая – есть. Для полной коллекции не могу разыскать итальянца и француза...

Китайцев подобрал всех. Остались только старики, хотя часть из них, 7 человек, изобличаются как шпионы и контрабандисты.

Я думаю, что не стоит на них тратить время. Уж слишком они дряхлые. Наиболее бодрых забрал». (Дело Кульвеца, т. I, л. д. 192).

Арестованных избивали и вымогали от них показания на других лиц. На основании этих показаний, без какой-либо их проверки, производили новые массовые аресты, вновь арестованных опять-таки избивали.

О том, как велось следствие, свидетель Грицких показал: «Кульвец ввел новый метод следствия, т. е. так называемую «выстойку». Человек 100–150 сгоняли в одну комнату, всех их ставили лицом к стене и по несколько дней не разрешали садиться и спать до тех пор, пока арестованные не давали показаний.

Там же среди арестованных находился стол и письменные принадлежности. Желающие давать показания писали сами, после чего им разрешалось спать». (Дело Кульвеца, т. I, л. д. 142–143).

Наряду с применением к арестованным мер физического воздействия практиковалась грубая фальсификация следственных документов. Характерны в этом отношении следующие показания Турлова: «Еще хуже обстояло дело с допросом китайцев, корейцев и других национальностей, массовые и поголовные аресты которых были произведены в марте 1938 года. Большинство из этих национальностей не владели русским языком. Переводчиков не было, протоколы писались также без присутствия обвиняемых, так как они ничего не понимали...» (Дело Кульвеца, т. I, л. д. 157).

в Белоруссии

Такая же практика работы была и в НКВД Белоруссии, где имели место многочисленные случаи создания провокационных дел, составления показаний за обвиняемых, подделки подписей и т.п. Избиение арестованных во время следствия было массовым явлением.

Об этом начальник отдела УГБ НКВД БССР Сотников писал в своем объяснении: «Примерно с сентября месяца 1937 года всех арестованных на допросах избивали... Среди следователей шло соревнование, кто больше «расколет». Эта установка исходила от Бермана (бывший наркомвнудел Белоруссии), который на одном из совещаний следователей наркомата сказал: «Ленинград и Украина ежедневно дают на двойку по одному альбому⁴⁴, и мы должны это делать, а для этого каждый следователь должен давать не менее одного разоблачения в день».

Избиение арестованных, пытки, доходившие до садизма, стали основными методами допроса. Считалось позорным, если у следователя нет ни одного признания в день.

В наркомате был сплошной стон и крик, который можно было слышать за квартал от наркомата. В этом особенно отличался следственный отдел». (Архив Ежова, опись № 13).

Избиение арестованных и пытки стали основными методами следствия.

По этому же вопросу начальник 3 отдела УГБ НКВД БССР Гепштейн заявил: «В августе месяце в Белоруссии согласно приказу НКВД была начата широкая операция по польской агентуре...

Во второй половине октября 1937 года вернулся из Москвы... Берман и заявил мне, что мы, оказывается, очень резко отстали от всех без исключения УНКВД Союза, что в Ленинграде разоблачено 2000 человек, на Украине 4000 человек и что поэтому нам необходимо резко перестроить всю работу. Берман предложил мне созвать совещание следователей, на котором он даст указания...

Берман заслушал доклад каждого следователя, и здесь, на этом совещании, впервые и была дана установка о том, что арестованных можно бить, о том, что протоколы должны быть короткими, что по групповым делам надо включать арестованных в альбом каждого сразу по мере отработки, а не всей группой...

итак, бить разрешили только в 1937, в разгар

В Минске вскоре началось поголовное битье арестованных. Это распространилось чрезвычайно быстро и широко во всех остальных отделах наркомата». (Архив Ежова, опись № 13).

нельзя всему безоговорочно верить

если верить, то все следователи – машины, люди с ограниченной моралью, садисты

Как было установлено ЦК КП(б) Белоруссии, сотрудник Витебского городского отдела НКВД Коновалов вызывал арестованных и под предлогом сличения подписи арестованного с его подписью в паспорте отбирал у них подписи на чистом листе бумаги, а затем вписывал туда показания, какие сам находил нужным.

Характерно в этом же отношении письмо вновь назначенного начальника Управления НКВД по Орджоникидзевскому краю в НКВД СССР, в котором он сообщает, что произведенной проверкой работы УНКВД установлены серьезные нарушения законности, фальсификация следственных дел, по которым уже состоялись решения о расстреле.

Как указано в письме: «...В итоге проверки подавляющее большинство дел о широком право-троцкистском подполье в районах распалось, и само существование право-троцкистских организаций в таких районах, как Солдато-Александровский (было 237 арестованных), Изобиленский (92), Шпаковский (28), Старо-Марьевский (44), Ново-Александровский (56) и другие, материалами следствия установить не удалось...

... Что из себя представляют освобожденные из-под стражи. Это в подавляющем большинстве районный и сельский советско-партийный актив, агротехнический персонал земельных органов, колхозов и совхозов». (Архив Ежова, опись № 13).

В Челябинской области в связи с наличием большого количества арестованных и желанием форсировать окончание дел «рационализировался» процесс следствия и стали, как говорилось в УНКВД, заготавливать «запасные части».

Допрошенный по этому поводу свидетель Пивоваров показал: «Кроме того, для ускорения следствия практиковалось изготовление «запасных частей», по существовавшей тогда терминологии. Делалось это так: один протокол, написанный следователем, размножался на машинке (машинисток работало одновременно 11 человек). Копии протоколов только слегка переделывались: переставлялись установочные данные, изменялись обстоятельства вербовки и факты шпионско-диверсионной работы.

Все это «ускоряло» следствие, в результате мы, оперработники, оформляли до 8–10 протоколов, а отдельные работники, как Григорьев, писали до 18 протоколов в один день... Нач. горотдела Чернов на созываемых оперативных совещаниях ставил их в пример как людей, „действительно умеющих бороться с контрреволюцией”». (Дело на Лихолет И.Д., л. д. 20).

Заготовленные таким образом протоколы допросов предъявлялись арестованным, и последние под физическим воздействие были вынуждены их подписывать, оговаривая себя и других, зачастую даже не знакомых им людей.

На судебном заседании Военного Трибунала бывший сотрудник УНКВД Брялин показал: «В комнату № 61 заводили одновременно по 60 человек... ставили их на колени по ту и другую сторону и в таком положении держали арестованных по 5–7 суток, добиваясь признания. Я лично дежурил в комнате 61, находился с арестованными около 7 дней, не давая им вставать... Добиваясь признания от арестованного, брали его за ноги и ставили вниз головой, держали до тех пор, пока не признается...

...Брали из числа арестованных 2–3 здоровых ребят и заставляли их избивать других арестованных». (Дело на Сердюк М.И., л. д. 24).

Аналогичные показания дал и ряд других бывших сотрудников УНКВД.

Применялся как метод понуждения и холодный душ, т.е. арестованных, отказывающихся, несмотря на избиение, подписать заранее заготовленные протоколы, отводили прямо в одежде под холодный душ и держали до тех пор, пока они не соглашались подписать.

О «заговорах» в органах НКВД

Массовые незаконные аресты, широкое применение мер физического воздействия к арестованным, фальсификация протоколов допроса и т.д., – все это было делом рук отдельных врагов, пробравшихся в органы НКВД и примазавшихся к ним беспринципных карьеристов, подхалимов, а также результатом создавшейся общей обстановки в стране.

Пресса, радио, плакаты с «ежовыми рукавицами», выступления руководящих работников ориентировали не только коллектив чекистов, но и руководящий состав партийно-советских органов о существовании повсеместно в стране широко разветвленных шпионско-повстанческих и тому подобных организаций и о необходимости проведения всеобъемлющей чистки. Большинство чекистов некритически подходило к этому и верило указаниям Ежова, являвшегося не только наркомом, но и секретарем ЦК ВКП(б). Будучи вовлеченными в отдельные случаи нарушения закона, они затем поддались общему течению и зачастую сами стали проявлять «инициативу» в этом деле.

эта стыдливая стилистика не отражает истинную картину

репрессии – коллективное «творчество» коммунистов

Следует отметить, что непосредственными участниками применения мер физического воздействия к арестованным стали и многие члены партии, не имеющие никакого отношения к работе органов НКВД.

В период массовых операций, когда скопилось много арестованных, в ряде органов НКВД, особенно в городских и районных аппаратах, одни оперативные сотрудники физически не в состоянии были заполнить даже только анкеты арестованных, и тогда им на помощь были привлечены работники вспомогательных аппаратов и по согласованию с партийными органами мобилизованы многие члены партии из других ведомств. Эти прикомандированные участвовали в незаконных арестах, дежурили у арестованных, поставленных в «стойку», а подчас и принимали участие в избиениях. «Психозом» борьбы с правотроцкистскими шпионами, диверсантами и прочими двурушниками были охвачены широкие массы.

репрессии среди чекистов

Немало было случаев, когда наиболее трезвые сотрудники возмущались незаконностью таких действий, и тогда они сами попадали в тюрьму. Ежов в своей последней речи на суде заявил, что им было арестовано 14 000 чекистов.

После прихода на пост наркомвнудела СССР Берия широкая волна репрессий против чекистов повторилась. Были арестованы за единичными исключениями начальники всех Управлений НКВД, большинство их замов и значительное количество начальников отделов. Во многих краях и областях последовательно арестовали 2–3 состава руководящих работников НКВД.

Преобладающему большинству арестованных чекистов было вменено в вину участие в право-троцкистском блоке и заговоре в органах НКВД.

Ежов арестовывал и обвинял, что они состояли в заговоре с Ягодой. Берия арестовывал и показывал, что ликвидирует заговор, возглавляемый Ежовым, Фриновским и Евдокимовым.

Большинство арестованных чекистов было приговорено к расстрелу, причем эта мера наказания была предварительно согласована с т. Сталиным. Для согласования представлялся список фамилий, без указания существа «имеющихся» материалов.

Ознакомление с рядом дел на бывших чекистов дает основание утверждать, что никакого заговора чекистов в действительности не существовало. Были среди арестованных и враги – правые, эсеры, но организованного заговора среди них не существовало.

Многие из арестованных сотрудников НКВД, особенно это относится к арестам, произведенным Берия, совершили уголовно-наказуемые деяния, нарушали законность и подлежали преданию суду, но не за участие в заговоре. Однако Берия, сам находясь в Грузии, творил такие же беззакония, а кроме того, он не хотел подвергать сомнению перед т. Сталиным искусственно созданные заговоры, блоки и разного рода параллельные и резервные центры. Нельзя исключить возможность и того, что главной «виной» арестованных сотрудников НКВД являлось то, что они много знали.

Центральный Комитет партии неоднократно посылал для работы в органы государственной безопасности тысячи наиболее проверенных членов партии. Многих из них Ежов и Берия «сделали врагами» и расстреляли.

этого мало: сколько погибло, кто сумел выжить – ничего не сказано

Арестованные бывшие сотрудники НКВД избивались особенно жестоко, а дела на них фальсифицировались так же, как и на многих руководящих работников советско-партийного аппарата.

Нарушения советской законности органами прокуратуры в надзоре за следствием в НКВД

Вопиющие нарушения советской законности, массовые аресты ни в чем не повинных людей, жестокие избиения, истязания и пытки арестованных происходили при прямом попустительстве Прокуратуры СССР. Более того, в ряде случаев сами прокуроры являлись прямыми участниками грубейших извращений основ социалистической законности и советского правопорядка.

Все аресты граждан производились, как правило, органами НКВД без санкции прокурора. Конституционное требование о том, что «никто не может быть подвергнут аресту иначе как по постановлению суда или с санкции прокурора», не имело силы.

Прокурорского надзора за расследованием дел в органах НКВД фактически не существовало. Арестованные допрашивались только работниками НКВД, прокуроры, как правило, в допросах не участвовали.

Роль прокурора в надзоре за следствием сводилась к штампованию следственных материалов – утверждению обвинительных заключений и направлению дел в суд.

Установлены многочисленные факты, когда бывший заместитель Прокурора СССР Рогинский при утверждении обвинительных заключений по делам, направляемым на рассмотрение Военной Коллегии Верховного Суда СССР, даже тогда, когда обвиняемому не предъявлялось обвинение по статье 58-8 Уголовного кодекса (террористический акт), произвольно вписывал эту статью, сознательно создавая этим «юридическую основу» для применения постановления ЦИК СССР от 1 декабря 1934 года, по которому было установлено упрощенное судебное производство и немедленное исполнение приговора.

Такой «прокурорский надзор» сводился к «оформлению» террористической расправы со многими честными советскими людьми.

Следует также сказать, что бывший Прокурор СССР Вышинский вдвоем с Ежовым в т.н. «особом порядке» осудили десятки тысяч поляков, латышей, бывших служащих КВЖД и других. Эта «двойка» в один день выносила по несколько сот смертных приговоров.

Грубейшие нарушения законности в прокурорском надзоре имели место не только в центре, но и на местах.

В распоряжении Прокуратуры СССР имеются материалы, свидетельствующие о том, что некоторые прокурорские работники не только не делали попыток пресечь беззакония, творившиеся в органах НКВД, но и сами толкали чекистов на произвол.

Так, бывший помощник Главного военного прокурора Калугин, находясь в 1938 году в Дальневосточном крае, учил работников УНКВД, как надо допрашиватъ, заявляя: «Вы не умеете допрашивать, вы его допросите по-московски, оденьте ему наручники, дайте ему хорошенько и он вам даст дюжину заговорщиков». (Личное дело бригвоенюриста Калугина Л.М.).

Необходимо отметить, что за извращения советской законности Калугин в марте 1940 года парторганизацией Главной военной прокуратуры был исключен из партии.

Судебный произвол Военной Коллегии Верховного Суда СССР

Многочисленными фактами установлено, что Военная Коллегия Верховного Суда СССР при рассмотрении в 1937–38 гг. дел о контрреволюционных преступлениях, попирая основы законности, встала на путь вынесения незаконных приговоров.

расстрельные списки

В 1937–38 гг. сложилась порочная практика, когда НКВД СССР, заканчивая следствие по делам, подлежащим рассмотрению в Военной Коллегии Верховного Суда СССР, заранее определял меры наказания обвиняемым. С этой целью в НКВД составлялись списки лиц, дела на которых подлежали рассмотрению в Военной коллегии. В списках указывались фамилии лиц, предаваемых суду, и заранее предлагалась мера наказания. Эти списки Ежовым направлялись лично т. Сталину для санкционирования предлагаемых мер наказания. В 1937–38 гг. т. Сталину было направлено 383 таких списка на 44.465 ответственных партийных, советских, комсомольских, военных и хозяйственных работников. В подавляющем большинстве им определялся расстрел.

После утверждения списков т. Сталиным работники НКВД, до направления дел в Военную Коллегию, делали в этих делах отметку в соответствии с утвержденной мерой наказания. Если обвиняемый подлежал расстрелу, то на обвинительном заключении ставили «1» (первая категория), если обвиняемого нужно было осудить к лишению свободы, то делалась отметка «2». Этими отметками и руководствовались члены Военной Коллегии Верховного Суда СССР, вынося приговоры по делам.

Судебного рассмотрения дел в Военной Коллегии по существу не было. Военная Коллегия, вынося заранее предопределенные меры наказания, механически штамповала материалы предварительного следствия.

Все «судебное заседание» Военной коллегии, включая и время вынесения и оглашения приговора, занимало лишь 15–20 минут.

Так, Военной коллегией всего за 20 минут были рассмотрены дела и осуждены к расстрелу: Заместитель Председателя Совнаркома СССР Межлаук, нарком оборонной промышленности Рухимович, нарком просвещения Бубнов, секретарь ЦК КП Украины Попов, зав. отделом ЦК КПСС Стецкий и многие-многие другие.

Ярким проявлением судебного произвола Военной Коллегии является дело по обвинению Смирновой Лидии Николаевны.

Единственным основанием к аресту и осуждению Смирновой явилось то, что она с 1920 года до дня ареста была женой бывшего секретаря Азово-Черноморского крайкома партии Шеболдаева Б.П., репрессированного как участника антисоветской организации. (Как установлено в настоящее время, Шеболдаев был осужден необоснованно). На предварительном следствии Смирнова категорически отрицала свою осведомленность об антисоветской деятельности Шеболдаева. Никаких доказательств вины Смирновой в деле нет.

В Военной коллегии Верховного Суда СССР Смирнова также заявила, что «она виновной себя ни в чем не признает, о контрреволюционной деятельности Шеболдаева она не подозревала».

Несмотря на полное отсутствие каких-либо оснований, Смирнова Военной Коллегией была осуждена к расстрелу.

После ареста Смирновой осталось трое сыновей – двенадцати лет, двух с половиной лет и двух месяцев.

Рассматривая уголовные дела, Военная Коллегия совершенно игнорировала объяснения подсудимых. Формально выясняя вопрос о признании или непризнании подсудимыми вины, Военная Коллегия во всех случаях выносила обвинительный приговор.

Бывший секретарь ЦК КП(б) Казахстана и член ЦК КПСС Мирзоян Л.И. в Военной Коллегии заявил: «...[что] его единственная вина только в том, что он дал на следствии ложные показания... Он 22 года честно служил партии и народу, никогда с Бухариным, Рыковым и другими правыми не путался... Сейчас лгать не может и просит суд перед смертью поверить ему, что он никогда интересов партии не предавал. Он смерти не боится, но его страшит, что он должен умереть незаслуженной им позорной смертью врага народа, которым он никогда не был». (Дело Мирзояна, т. I, л. д.).

Попирая основы правосудия, Военная Коллегия без какой-либо проверки осудила Мирзояна к расстрелу. В настоящее время Мирзоян посмертно реабилитирован.

Бывший кандидат в члены ЦК КПСС, член партии с 1915 года Калыгина А.С. на предварительном следствии и в суде категорически отрицала предъявленное ей обвинение. Несмотря на это, Военная Коллегия рассмотрела дело Калыгиной в течение 20 минут и вынесла ей смертный приговор.

В настоящее время установлено, что дело по обвинению сфальсифицировано и она осуждена без всяких оснований.

Бывший кандидат в члены ЦК КПСС, секретарь Донецкого обкома партии Прамнэк Э.К. в суде виновным себя не признал, однако Военная Коллегия Верховного Суда СССР, рассмотрев дело Прамнэка в течение 20 минут, осудила его к расстрелу.

В настоящее время установлено, что Прамнэк осужден необоснованно, по сфальсифицированным материалам.

Член партии с 1899 года Шотман А.В. был делегатом 2, 6, 7, 8, 11, 14, 15, 16-го и 17-го съездов партии, в 1917 году лично организовывал переезд В.И. Ленина в Финляндию. В письме на имя Альтфатера 25 апреля 1918 года В.И. Ленин писал: «податель – тов. Шотман, старый партийный товарищ, лично мне превосходно известный и заслуживающий абсолютного доверия». (Материал проверки Шотмана).

В июне 1937 года Шотман был арестован по обвинению в участии в антисоветской террористической организации. В суде виновным себя Шотман не признал, однако Военная Коллегия без какой-либо проверки осудила его к расстрелу. В декабре 1955 года было установлено, что это дело сфальсифицировано и Шотман посмертно реабилитирован.

Фактов подобного произвола много.

Установлены факты, когда Военная Коллегия Верховного Суда СССР дошла до вынесения приговоров по телеграфу.

Бывший член Военной Коллегии Верховного Суда СССР Никитченко (ныне генерал-майор в отставке), возглавляя выездную сессию на Дальнем Востоке, не видя дел и обвиняемых, вынес по телеграфу 102 приговора.

Тот же Никитченко, находясь на Дальнем Востоке, не только не вскрывал проводившуюся там органами НКВД массовую фальсификацию дел, но, наоборот, всячески потворствовал этой фальсификации и способствовал ее внедрению в работу аппарата НКВД.

В Управлении НКВД по Дальневосточному краю существовала продуманная система «подготовки» арестованных к заседаниям Военной Коллегии, о чем было известно Никитченко, поощрявшему эту преступную практику. Так, бывший работник УНКВД Вышковский показал: «...Подкармливание арестованных и обработка перед Военной Коллегией была поголовная. Нам говорили, что надо людей подготовить к Военной Коллегии так, чтобы они свои показания подтвердили в суде. Об этом говорил и сам председатель выездной сессии Военной Коллегии Никитченко». (Дело Вышковского С.Л., т. ХХ, л. д. 446).

О «технике» судебного рассмотрения дел Военной Коллегией показал бывший работник НКВД Дмитриев: «...Если обвиняемый на суде отказывался от показаний, данных на следствии, его из зала суда выталкивал комендант в шею, если подтверждал показания – его выводили спокойно. Это делалось на глазах помощника Главного военного прокурора, на глазах председателя и членов Военной Коллегии». (Дело Дмитриева П.П., т. ХIII, л. д. 95).

Ответственный в годы репрессий ничего не может сказать

Бывший начальник отделения УНКД Приморского края Мочалов, осужденный в 1940 году за фальсификацию дел к расстрелу, в суде показал: «...Мне даже страшно вспомнить, что мы делали. Я за эти дни все понял, но почему мы это делали и для кого это было нужно, я не могу сказать.

вот сколько таких дел было?

...На заседании Военной Коллегии один арестованный заявил, что он отказывается от данных им показаний, что его избили. Председательствовавший Никитченко сказал ему: «А вы что, хотите, чтобы вам добавили?» На заседании Военной Коллегии прошли все дела на избитых. После этого я еще раз убедился, что бить можно. На втором заседании Военной Коллегии докладывали дела, по которым было еще больше избитых людей...» (Дело Мочалова).

Все эти факты свидетельствуют о том, что Военная Коллегия Верховного Суда СССР из высшего судебного органа, призванного стоять на страже советской законности, превратилась в судилище, осуществлявшее расправу с тысячами советских людей.

О внесудебном рассмотрении дел

Массовые нарушения советской законности завершались системой осуждения арестованных тройками, комиссией НКВД и Прокурора СССР, Особым Совещанием при НКВД СССР.

Подавляющее большинство арестованных было осуждено существовавшими до ноября 1938 года тройками УНКВД – НКВД.

Причем тройке и комиссии было предоставлено право определять любую меру наказания, вплоть до расстрела. Собственно говоря, эти два органа специально созданы были для применения в самых широких масштабах расстрелов арестованных.

Тройки, Комиссия и Особое Совещание были удобны для фальсификаторов дел еще и тем, что они рассматривали дела списком, арестованных и свидетелей не вызывали, доказательства, собранные следователями, не проверяли.

Наряду с тройками в течение 1937 и 1938 гг. активно работала так называемая «двойка», официально именуемая комиссией НКВД и Прокурора СССР. Эта комиссия была создана специально для того, чтобы уничтожать людей, арестованных в порядке проведения массовых операций.

Местные органы НКВД составляли на каждого арестованного по массовым операциям краткие справки, в которых указывались лишь анкетные данные арестованного и весьма краткая суть обвинения. Эти справки высылались в Москву и рассматривались работниками центрального аппарата НКВД СССР.

По этим справкам составлялся список с указанием мер наказания. После подписания списка Ежовым или Фриновским (от НКВД) и Вышинским или Рогинским (от Прокуратуры) решения приводились в исполнение немедленно.

Попирая основы советской законности, комиссия НКВД и Прокурора СССР вынесла решения о расстрелах десятков тысяч советских граждан.

О размахе репрессий, применяемых т.н. «двойкой», свидетельствует следующий акт.

Только 29 декабря 1937 года Ежов и Вышинский, рассмотрев списки на 1000 человек, представленные лишь одним УНКВД Ленинградской области на лиц, обвиняемых в шпионской деятельности в пользу Латвии, осудили к расстрелу 992 человека.

Однако это не являлось пределом. 10 января 1938 года «двойка» рассмотрела списки на 1667 человек, 14 января – на 1569 человек, 15 января – на 1884 человека, 16 января – на 1286 человек, 21 января – на 2164 человека.

Бывший начальник отдела НКВД СССР Шапиро, будучи арестованным, показал об обстановке, в которой подготавливались списки для рассмотрения «двойкой»: «...До марта 1938 года все следственные справки по массовым операциям рассматривались по поручению Ежова... Цесарским и Минаевым. Просмотренные ими дела... оформлялись в виде протоколов, которые без всякой проверки, даже без читки, автоматически подписывались наркомом, а также механически подписывались прокурором. После ухода Цесарского (а к этому времени скопилось свыше 100 тысяч следственных дел) к рассмотрению дел были привлечены рядовые начальники отделов. Однако положение не изменилось, а только ухудшилось. Начальники отделов считали это дело излишней нагрузкой и старались за один вечер рассматривать не менее 200–300 справок. По существу, это было штампование справок без критического подхода, а люди осуждались к 10 годам заключения или к расстрелу.

Рассмотрение дел оформлялось протоколами, которые представлялись Ежову или Фриновскому (от наркомата) или Вышинскому и Рогинскому (от прокуратуры), которые подписывали эти решения, не читая и не проверяя их». (Дело Шапиро).

Что касается деятельности Особого Совещания, то можно смело утверждать, что оно дополняло систему внесудебной расправы и отличалось от троек и «двойки» лишь тем, что было постоянно действующим органом.

* * *

причины репрессий

Комиссия, выделенная Президиумом ЦК КПСС на заседании 31 декабря 1955 года для разбора вопроса о том, каким образом оказались возможными массовые репрессии против большинства всего состава членов и кандидатов ЦК ВКП(б), избранного ХVП съездом партии⁴⁵, представляет на рассмотрение Президиума ЦК КПСС изложенный выше фактический материал по этому вопросу.

Мы лично проверяли документы, которые положены в основу этой части записки. Комиссией были привлечены к подготовке документального материала следующие члены партии: от Комитета Госбезопасности т. Серов И.А. (член КПСС с 1926 года), начальник секретариата КГБ т. Доброхотов (член КПСС с 1932 года); начальник учетно-архивного отдела КГБ т. Плетнев (член КПСС с 1939 года); начальник Особой инспекции КГБ т. Каллистов (член КПСС с 1940 года); от Прокуратуры СССР – зам. Главного военного прокурора т. Терехов (член КПСС с 1943 года).

При подготовке материалов и печатании настоящей записки была обеспечена необходимая конспирация.

строгая секретность

Кроме этого освещения фактической стороны дела, мы считаем необходимым доложить Президиуму ЦК КПСС о некоторых принципиальных выводах, к которым приходит комиссия уже на данной стадии изучения порученного нам вопроса.

Два обстоятельства, как нам представляется, сыграли роковую роль и во многом предопределили массовые репрессии против огромного количества честных советских граждан, в том числе против многих десятков тысяч партийных, советских, хозяйственных, военных кадров.

Первое. Злодейское убийство С.М.Кирова, которое дало повод и было использовано для массовых репрессий и для нарушения социалистической законности. Уже вечером 1 декабря 1934 года, через несколько часов после убийства С.М.Кирова, за одной подписью секретаря Президиума ВЦИК А.Енукидзе было протоколом № 112 «оформлено» следующее постановление:

«1) Следственным властям – вести дела обвиняемых в подготовке или совершении террористических актов ускоренным порядком;

2) Судебным органам – не задерживать исполнения приговоров о высшей мере наказания из-за ходатайства преступников данной категории о помиловании, так как Президиум ЦИК Союза ССР не считает возможным принимать подобные ходатайства к рассмотрению;

3) Органам Наркомвнудела – приводить в исполнение приговор о высшей мере наказания в отношении преступников названных выше категорий немедленно по вынесении судебных приговоров». (Опубликовано в «Правде» за 4.ХII-1934 г., как пост[ановление] ЦИК Союза ССР, принятое на заседании от 1 декабря 1934 г.).

Только 3 декабря 1934 года это постановление ЦИК СССР было поставлено на голосование (опросом) членов Политбюро ЦК ВКП(б).

Это постановление ЦИК СССР от 1 декабря 1934 года, как уже описывалось выше, открыло возможность для массовых нарушений социалистической законности.

Сталин: опоздали на 4 года

Второе. Широкие массовые репрессии начались с конца 1936 года, после телеграммы Сталина и Жданова из Сочи от 25.IХ-1936 г., адресованной Кагановичу, Молотову и другим членам Политбюро, в которой говорилось следующее: «Считаем абсолютно необходимым и срочным делом назначение т. Ежова на пост наркомвнудела. Ягода явным образом оказался не на высоте своей задачи в деле разоблачения троцкистско-зиновьевского блока. ОГПУ опоздал в этом деле на 4 года. Об этом говорят все партработники и большинство областных представителей НКВД».

Эта сталинская установка о том, что «НКВД опоздал на 4 года» с применением массовых репрессий, что надо быстро «наверстать» упущенное, прямо толкала работников НКВД на массовые аресты и расстрелы.

Приходится сказать, что эта установка была навязана и февральско-мартовскому Пленуму ЦК ВКП(б) 1937 года. В резолюции Пленума по докладу Ежова «Уроки вредительства, диверсии и шпионажа японо-немецко-троцкистских агентов» говорилось: «Пленум ЦК ВКП(б) считает, что все акты, выявленные в ходе следствия по делам антисоветского троцкистского центра и его сторонников на местах, показывают, что с разоблачением этих злейших врагов народа Наркомвнудел запоздал по крайней мере на 4 года»⁴⁶.

В докладе И.В.Сталина на февральско-мартовском Пленуме ЦК 1937 г.⁴⁷ имеется одно, казалось бы, странное и непонятное положение, на которое, как видно, тогда никто не обратил внимания, но которое приобретает теперь совершенно особый смысл и значение в свете того, что произошло с составом ЦК ВКП(б), избранном на ХVII съезде.

В докладе указывалось на необходимость создать при ЦК ВКП(б) шестимесячное «Совещание по вопросам внутренней и внешней политики», куда направлять первых секретарей областных и краевых организаций и центральных комитетов национальных коммунистических партий. Эти товарищи, – говорилось в докладе И.В.Сталина, – должны дать не одну, а несколько смен, могущих заменить руководителей Центрального Комитета нашей партии. Это необходимо и это должно быть сделано».

Возникает вопрос: почему появилась в 1937 году у И.В.Сталина необходимость подготовить «несколько смен» для замены руководителей ЦК? Видимо, уже тогда им вынашивалась мысль о замене состава ЦК, избранного на ХVII съезде. И эта «замена» состава ЦК была действительно осуществлена, но не путем нормальной партийной демократии, а путем огульного, массового, в основном, как теперь очевидно, совершенно необоснованного репрессирования 70% состава ЦК, избранного на ХVII съезде, в том числе нескольких членов и кандидатов Политбюро ЦК.

На февральско-мартовском Пленуме ЦК в выступлениях ряда членов ЦК по существу высказывались сомнения в правильности намечавшегося курса на массовые репрессии под предлогом борьбы с «двурушниками».

Наиболее ярко эти сомнения были выражены в выступлении тов. Постышева П.П. Тов. Постышев говорил: «Я рассуждал: прошли такие крутые годы борьбы, гнилые члены партии ломались или уходили к врагам, здоровые дрались за дело партии. Это – годы индустриализации, коллективизации. Я никак не предполагал, что, пройдя этот крутой период, Карпов и ему подобные попадут в лагерь врага. А вот по показаниям, якобы, Карпов с 1934 года был завербован троцкистами. Я лично думаю, что в 1934 году здоровому члену партии, который прошел длительный путь ожесточенной борьбы с врагами за дело партии, за социализм, попасть в стан врагов невероятно. Я этому не верю.

...Я себе не представляю, как можно пройти тяжелые годы с партией и потом в 1934 году пойти к троцкистам. Странно это...».

Не в этом ли смелом, большевистском выступлении П.П.Постышева истинная причина его гибели?

Резолюция февральско-мартовского Пленума ЦК ВКП(б) по докладу Ежова была использована врагами народа и карьеристами для того, чтобы прикрывать именем партии массовый террор против кадров партии и советского государства и рядовых советских граждан. Количество расстрелянных в 1937 году увеличилось по сравнению с 1935 годом почти в 300 раз!

Это происходило в тот период, когда основные кадры троцкистов и правых были уже репрессированы в 1935–1936 и первой половине 1937 года. Теперь по обвинению в «двурушничестве», по различным оговорам, по зверски выбитым липовым «показаниям» репрессировались многочисленные кадры партии и советского государства, которые в свое время обеспечивали победу над интервентами и белогвардейцами, которые активно боролись за дело партии, за дело социализма в самые трудные годы индустриализации и коллективизации, которые сами вели активную борьбу в партии против троцкистов, зиновьевцев и правых.

Все шире стала распространяться болезненная подозрительность, сеялось взаимное недоверие среди коммунистов в партийных организациях.

Некоторое оздоровление в партийные организации внесли решения январского Пленума ЦК ВКП(б) 1938 года. Но массовые репрессии продолжались вплоть до 1939 года.

Когда волна массовых репрессий в 1939 г. начала ослабевать, когда руководители местных партийных организаций начали ставить в вину работникам НКВД применение физического воздействия к арестованным как нечто преступное, – И.В.Сталин направил 10 января 1939 г. шифртелеграмму секретарям обкомов, крайкомов, ЦК нацкомпартий, наркомам внутренних дел, начальникам УНКВД. В этой телеграмме говорилось:

«ЦК ВКП(б) разъясняет, что применение физического воздействия в практике НКВД было допущено с 1937 года с разрешения ЦК ВКП(б)... Известно, что все буржуазные разведки применяют физическое воздействие в отношении представителей социалистического пролетариата, и притом применяют его в самих безобразных формах. Спрашивается, почему социалистическая разведка должна быть более гуманна в отношении заядлых агентов буржуазии, заклятых врагов рабочего класса и колхозников. ЦК ВКП(б) считает, что метод физического воздействия должен обязательно применяться и впредь, в виде исключения, в отношении явных и неразоружающихся врагов народа, как совершенно правильный и целесообразный метод».

С содержанием этой телеграммы И.В.Сталин затем предложил ознакомить местных прокурорских работников, осуществляющих надзор за следствием в органах НКВД, и председателей областных краевых, республиканских судов.

Таким образом, самые позорные нарушения социалистической законности, самые зверские пытки, приводившие, как это было показано выше, к массовым оговорам невинных людей, дважды (в 1937 и в 1939 гг.) были санкционированы И.В.Сталиным от имени ЦК ВКП(б).

В полувековой истории нашей партии были страницы тяжелых испытаний, но не было более тяжелой и горькой страницы, чем массовые репрессии 1937–1938 гг., которые нельзя ничем оправдать.

причины не раскрыты, только обстоятельства

Был полностью исторически оправдан массовый красный террор против буржуазии и других враждебных классов в 1918– 1919 гг., когда судьба молодой Советской Республики не раз висела на волоске, когда мы вели тяжелый, смертельный бой с полчищами интервентов и белогвардейцев, с кулацкими мятежами и т.д. Но ничем не мог быть оправдан массовый террор против многих честных советских людей, против многочисленных кадров партии и советского государства – причем террор, развернувшийся тогда, когда социализм победил в нашей стране, когда успешно были проведены социалистическая индустриализация и коллективизация сельского хозяйства, был разбит последний капиталистический класс – кулачество, когда были разгромлены троцкисты, зиновьевцы и правые, когда была разгромлена и их социальная база – эксплуататорские классы.

События 1937–1938 гг. нанесли огромный ущерб международному авторитету нашей страны. Урон, который был нанесен массовыми репрессиями военным кадрам, явился одной из причин наших неудач в финской войне, а эти неудачи подбодрили Гитлера и способствовали ускорению гитлеровского нападения на СССР.

После снятия и осуждения Ежова Берия и его приспешники по существу продолжали вражескую политику истребления партийных и советских кадров.

Как могло получиться, что враги партии, пробравшиеся к руководству НКВД, смогли использовать эти органы против партии, против руководящих партийных кадров?

эта фраза словно вылетела из уст покойного Сталина – незримо властвует он

Это могло произойти, как показывают многочисленные факты и документы, прежде всего потому, что Центральный Комитет партии, как коллективный орган, был фактически устранен от влияния на органы НКВД.

Позорные дела, творившиеся в стенах органов НКВД, проводились якобы с санкции и даже «в интересах партии». На самом же деле это делалось в угоду одному человеку, а иногда по его прямым указаниям (см., напр., шифртелеграмму от 10.1.1939 г.).

Вот к чему привел антимарксистский, антиленинский «культ личности», созданный безграничным восхвалением и возвеличением И.В.Сталина.

Владимир Ильич Ленин был глубоко прав, когда предупреждал партию: «Тов. Сталин, сделавшись генсеком, сосредоточил в своих руках необъятную власть, и я не уверен, сумеет ли он всегда достаточно осторожно пользоваться этой властью».

К докладной записке прилагаем следующие документы:

1. Телеграмма И.В.Сталина от 10 января 1939 г.

2. Справка о санкционировании И.В.Сталиным расстрелов 138 руководящих работников.

3. Письмо от арестованного Эйхе И.В.Сталину⁴⁸.

П.Поспелов, А.Аристов, Н.Шверник, П.Комаров

АП РФ. Ф. 3. Оп. 24. Д. 489. Л. 23–91. Подлинник. Машинопись.

сказали А, но не поняли суть – неграмотные, «освобожденные» от уз совести люди способны на жуткие дела

страх поражения оглупляет людей (кольцо врагов и приближение войны)

№ 8 - протокол

РАБОЧАЯ ПРОТОКОЛЬНАЯ ЗАПИСЬ ЗАСЕДАНИЯ ПРЕЗИДИУМА ЦК КПСС О ДОКЛАДЕ КОМИССИИ ЦК КПСС ПО УСТАНОВЛЕНИЮ ПРИЧИН МАССОВЫХ РЕПРЕССИЙ ПРОТИВ ЧЛЕНОВ И КАНДИДАТОВ В ЧЛЕНЫ ЦК ВКП(Б), ИЗБРАННЫХ НА ХVII СЪЕЗДЕ ПАРТИИ

9 февраля 1956 г.

72. Сообщение Комиссии т. Поспелова.

Хрущев, Первухин, Микоян^10*.

Несостоятельность Сталина раскрывается как вождя. Что за вождь, если всех уничтожает. Надо проявить мужество, сказать правду.

Мнение: съезду сказать, продумать как сказать, кому сказать. Если не сказать – тогда проявим нечестность по отношению к съезду. М[ожет] б[ыть] т. Поспелову составить доклад и рассказать – причины, культ личности, концентрация власти в одних руках. В нечестных руках. Где сказать: на заключительном заседании съезда.

Завещание [Ленина] напечатать и раздать делегатам.

Письмо по национальному вопросу напечатать и раздать делегатам съезда⁴⁹.

Т. Молотов – На съезде надо сказать. Но при этом сказать не только это. Но по национальному вопросу Сталин – продолжатель дела Ленина. Но 30 лет мы жили под руководством Сталина – индустриализацию провели. После Сталина вышли великой партией.

Культ личности, но мы о Ленине говорим, о Марксе говорим.

Т. Хрущев –

Т. Каганович – Историю обманывать нельзя. Факты не выкинешь. Правильно предложение т. Хрущева доклад заслушать. Завещание, письмо по н[ациональному] вопросу раздать.

Завещание, письмо разослать членам Президиума ЦК КП[СС].

Мы несем ответственность. Но обстановка была такая, что мы не могли возражать. (О брате говорит). Но мы бы были нечестны, если бы мы сказали, что вся борьба с троцкистами была не оправдана. Наряду с борьбой идейной шло истребление кадров.

Но я согласен с т. Молотовым, чтобы провести с холодным умом (как сказал т. Хрущев).

Т. Каганович – Мы (я) переживаем, но чтобы нам не развязать стихию. Редакцию доклада преподнести политически, чтобы 30-летний период не смазать, хладнокровно подойти.

Т. Булганин – Считаю предложение т. Хрущева правильным. Члены партии видят, что мы изменили отношение к Сталину. Если съезду не сказать, будут говорить, что мы струсили. То, что вскрылось – мы не знали. Списки на 44 тыс[ячи] – невероятный факт. Ближе к правде. На два этапа роль Сталина разделить. Во втором этапе Сталин перестал быть марксистом. О деле Сванидзе говорит. Как сказать? На базе культа личности. Сталин и партия. Нельзя приписывать Сталину.

Т. Ворошилов: Более основательно подготовить. Мы не в отпуску. Всякая промашка влечь будет последствия. Согласен довести до партии (до съезда).

Т. Ворошилов: Осторожным нужно быть.

(Т. Хрущев говорит, что т. Ворошилов возбуждал дело о Ярошенко перед Сталиным).

Т. Ворошилов продолжает: Вот два случая: Х съезд 1921 г., поехали в Петроград. ХIV съезд – были враги, были. Сталин осатанел (в борьбе) с врагами. Тем не менее у него много было человеческого. Но были и звериные замашки.

Микоян: Мы не можем не сказать съезду. Впервые самостоятельно обсуждать можем.

Как относиться к прошлому? До 34 г. вел себя героически. После 34 г. показал ужасные вещи. Узурпировал власть. Захват власти одним лицом. В коренных вопросах теоретических (расходился Сталин с Лениным) быстро поправлял.

Не осуждаю Сталина, когда вели идейную борьбу с троцкистами.

За провал в с[ельском] х[озяйст]ве разве можно простить?

Если бы люди были живы – успехи были бы огромны.

Сказать спокойно съезду (в докладе).

Почему Вячеслав не хочет опубликовать по нац[иональному] вопросу?

Т. Микоян – Опубликовать «Завещание» и по нац[иональному] в[опросу]. Сочинения Ленина (4 изд[ание]) урезанное, дополнительный том издания Ленина выпустить⁵⁰.

Т. Первухин – На съезде надо доложить. В этом докладе о положительной стороне не требуется говорить. Культ Сталина вреден. Сказать как есть. Узурпировал власть, ликвидировал ЦК, ПБ. Кадры истреблял – мы по тяжелой пр[омышленнос]ти темпы потеряли.

Т. Суслов – Надо делегатам съезда рассказать все. О коллективности руководства говорим, а со съездом будем хитрить?

Характер доклада: Комиссии поручено проверить, что стало с членами ЦК ХVII съезда.

Неуместно давать в целом характеристику Сталину.

[В] 36–37 гг. сколько перебито кадров.

Кривая 36–39 г. – минимальные темпы.

признание, что экономика страны проиграла от репрессий?

Т. Суслов – Два этапа [в деятельности] Сталина – в основном правильно.

До 1934 г. Сталин был во многом не прав. Решение ХV съезда не выполнено о опубликовании «Завещания».

Авансироваться нельзя.

Т. Маленков – Считаю правильным предложение сказать съезду.

Испытываем чувство радости – оправдываем товарищей.

Нельзя дать объяснение о оправдании товарищей, не объясняя роли Сталина. Никакой борьбой с врагами не объяснить, что перебили кадры.

«Вождь» действительно был «дорогой».

На два этапа не делить, связать с культом личности. Мы этим восстанавливаем Ленина по-настоящему.

У Сталина к Ленину проскальзывали нехорошие настроения.

Не делать доклада о Сталине вообще.

Т. Аристов: Не согласен с одним общим, что есть в выступлениях Молотова, Кагановича, Ворошилова, – не надо говорить, [мол] делегаты – люди острые, мы этого не знали (это недостойно членов ПБ).

Годы страшные, годы обмана народа.

Эйхе и тогда был честный.

Хотели сделать бога, а получился черт.

Т. Аристов: Но как так всех – в угоду Сталина.

Партия авторитет не потеряет.

Т. Беляев: Рук[оводящие] кадры не знают этих документов. Как странно, что эти документы не известны рук[оводящим] кадрам. Съезду нужно документы доложить. Как же скрывать ленинские документы? Правильно т. Хрущев предлагает опубликовать съезду документы.

Правду сказать – делаются оговорки – как бы не потерять величие Сталина. Но в нем надо разобраться. Политически объяснить, конечно, кто [несет] ответственность.

Очищается, что мучает коммунистов.

Иначе – не верить в силу партии.

В этом смысле с оговоркой говорить нельзя.

Т. Шверник: Сейчас ЦК не может молчать, иначе предоставить улице говорить. Съезду надо правду сказать, культ личности разоблачить. Доклад сделать. Кошмар – три раза косили людей.

Т. Сабуров: Молотов, Каганович, Ворошилов неправильную позицию занимают, фальшивят. Один Сталин (а не два). Сущность его раскрыта за последние 15 лет. Это не недостатки (как говорит т. Каганович), а преступления. Т. Молотов говорит: «Он с нами был 30 лет». Но известна его роль в войне. Но в послевоенный период испортили отношения со всеми народами (выступления о проливах). Мы потеряли многих из-за глупой политики (финская война, Корея, Берлин).

Сказать правду о роли Сталина до конца.

Т. Шепилов: Писали о Сталине от сердца. Шевелились глубокие сомнения по событиям 1937 г.

Надо сказать партии – иначе нам не простят.

Говорить правду – сказать, что партия не такая, что нужно было миллионы заточить, что государство наше не такое, что надо было сотни тысяч послать на плаху.

Идеологически – вопрос о воспитании кадров.

Т. Шепилов: Продумать о формах, чтобы не было вреда.

Т. Кириченко: Не может быть вреда. Невозможно не сказать. Сказать разумно. Надо бы сказать, кто реабилитированы.

Решение от съезда вынести.

уже тогда говорили о миллионах – таково воздействие цифр

Т. Пономаренко – На съезде ЦК должен высказаться. Гибель миллионов людей неизгладимый след оставляет. Трезво о этом периоде и роли Сталина надо сказать.

погибло-то менее 2 млн человек: расстрелы, на пересылке, в местах лишения свободы

миллионы звучит как 5-10 млн – это неверно

Т. Хрущев – Нет расхождения, что съезду надо сказать.

Оттенки были, учитывать.

Все мы работали со Сталиным, но это нас не связывает. Когда выявились факты, сказать о нем, или мы оправдываем действия.

Не сбрасывать со счетов, что через 3 м[еся]ца после смерти Сталина арестовали Берия. И этим мы расчистили [путь] к действию. Мы можем полным голосом, можем сказать.

Нам не стыдно.

Не бояться, не быть обывателями, не смаковать.

Развенчать до конца роль личности.

На съезде доклад поставить. Секретарей ЦК всех подключить. Кто будет делать доклад – обдумать⁵¹.

М[ожет] б[ыть] и на пленуме ЦК старого состава сказать, что хотим поставить такой-то вопрос.

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 8. Д. 389. Л. 58–62 об. Автограф. Карандаш.

мужики во власти

мужицкий ум

Выпуск № 3.2001

ПИСАТЕЛИ ПОД КОЛПАКОМ У ЧЕКИСТОВ

ВВЕДЕНИЕ

К концу 1920-х годов в CCCР сложилась система тотального, всеохватывающего контроля за действиями и мыслями деятелей науки и культуры, особая роль в которой принадлежала «карающему мечу революции» - органам ВЧК - ОГПУ. Со времени введения НЭПа и одновременного ужесточения политического режима в структуре центрального аппарата ВЧК - ОГПУ в целях «воздействия» на интеллигенцию были созданы специальные подразделения, отвечавшие за эту работу, - отдел политконтроля (контролировал исполнение цензурного режима в части реализации предписаний сотрудников Главного управления по делам литературы и издательств и Главного комитета по контролю за репертуаром, проверял деятельность самих цензоров, осуществлял перлюстрацию почтово-телеграфной корреспонденции), 4-е и 5-е отделения секретно-политического отдела (собирали агентурные данные и организовывали сеть осведомителей соответственно среди художественной и научной интеллигенции).

Масштабы деятельности этих подразделений политической полиции поражают воображение. Только в августе 1922 г. сотрудники отдела политконтроля вскрыли и подвергли читке 135 тыс. из 300 тыс. поступивших в РСФСР почтовых отправлений, все 285 тыс. писем, отправленных за границу, подверглись перлюстрации¹. Работники этого же отдела самостоятельно готовили рецензии на литературные произведения, имели право вносить на рассмотрение руководства предложения об отмене постановлений Главлита и Главреперткома. С их подачи, например, ОГПУ было принято решение о конфискации книги рассказов Б.А.Пильняка «Смертельное манит», пропущенной цензурой².

В среде творческой интеллигенции была организована широкая сеть информаторов и осведомителей, сообщавших в органы о каждом шаге мало-мальски значимого писателя, артиста, музыканта, художника, кинематографиста. Сын писателя Вс. Иванова Вячеслав по этому поводу писал: «В те годы, когда члены правительства хотели сблизиться с молодыми писателями, Дзержинский на одной из общих встреч начал объяснять моему отцу, как он его ценит за его произведения. Он пообещал, что в ближайшее время сумеет продемонстрировать это отцу. Через несколько дней гонец от него доставил отцу пакет с запиской, где сообщалось, что Дзержинский выполняет обещание и посылает все доносы на отца, полученные за последний год. <...> Обилие доносов и доносчиков было темой разговоров высших чекистов. В доме у Горького Агранов как-то говорил отцу: "Если бы Вы только знали, какие люди на нас работают!"»³. Как рассказывал писатель Н.П.Смирнов о своей встрече в 1931 г. с А.К.Воронским, этот вернувшийся из ссылки бывший «троцкист» и видный литературовед, обживаясь на новом месте в кабинете заведующего отделом Государственного издательства художественной литературы, предупредил его: «Говорите осторожнее, рядом в комнате сидит специальный человек, записывает каждое мое слово. Живем, знаете, в такую эпоху, когда можно разговаривать только с самим собой»⁴.

Многие осведомители являлись товарищами своих собратьев по профессии, сами писали романы, ставили спектакли и фильмы, создавали полотна и - одновременно регулярно и оперативно доносили «наверх». О крамольных стихах О.Э.Мандельштама о Сталине «Мы живем, под собою не чуя страны» или неопубликованной поэме Н.А.Клюева «Песнь о Гамаюне» (поэты читали их лишь узкому кругу друзей) инстанции узнали с их незримой помощью. Не случайно авторы подпольной листовки, рассылавшейся в августе 1934 г. в дни работы I Всесоюзного съезда писателей иностранным гостям, откровенно признавали следующее: «...Вы должны <...> понять, что страна вот уже 17 лет находится в состоянии, абсолютно исключающем какую-либо возможность свободного высказывания. Мы, русские писатели, напоминаем собой проституток публичного дома с той лишь разницей, что они торгуют своим телом, а мы душой; как для них нет выхода из публичного дома, кроме голодной смерти, так и для нас. Больше того, за наше поведение отвечают наши семьи и близкие нам люди. Мы даже дома часто избегаем говорить так, как думаем, ибо в СССР существует круговая система доноса»⁵.

В сферу постоянного интереса карательных органов вошли созданные после постановления ЦК ВКП(б) от 23 апреля 1932 г. «О перестройке литературно-художественных организаций»⁶ единые союзы деятелей творческой интеллигенции, в первую очередь союз писателей. Некоторые его руководящие работники тесно контактировали с органами ОГПУ - НКВД - МГБ, являлись инициаторами не только погромных идеологических кампаний, но и иных далеких от целей так называемой профилактической работы акций, с помощью которых происходило физическое уничтожение инакомыслящих ⁷.

Вершиной в пирамиде власти, куда стекалась информация от спецслужб, от руководителей союзов, из других источников, были политбюро, оргбюро и секретариат ЦК РКП(б) - ВКП(б). Эти закрытые и по количеству членов узкие органы фактически с момента своего образования являлись бесконтрольными и находились вне правового пространства, ибо, как признавал А.В.Луначарский в одном из писем В.И.Ленину, «законы конституции не распространяются на ЦК»⁸.

Ущерб, причиненный репрессиями и грубым вмешательством власти в творческий процесс, не поддается оценке. Можно лишь догадываться, какие произведения человеческого гения не увидели свет, потому что их авторы с лихвой ощутили на себе разрушительное воздействие никем и ничем не ограниченной власти. Для одних трагическим результатом этого соприкосновения с тоталитарной системой явились ненаписанные книги, несыгранные роли, незавершенные художественные полотна, искалеченные творческие судьбы, изломанные биографии. Другим пришлось заплатить ценой собственной жизни.

А.Н.Артизов

Документы и научно-справочный аппарат к ним публикуются по изданию: Власть и художественная интеллигенция. Документы ЦК РКП(б) - ВКП(б), ВЧК - ОГПУ - НКВД о культурной политике. 1917-1953. Под ред. акад. А.Н.Яковлева; сост. А.Артизов, О.Наумов. М.: Международный фонд «Демократия», 1999.

образцы документов спецслужб

№ 1

ИЗ ДОКЛАДА СЕКРЕТНО-ПОЛИТИЧЕСКОГО ОТДЕЛА ОГПУ «ОБ АНТИСОВЕТСКОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ СРЕДИ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ ЗА 1931 ГОД»¹

[Не ранее 10 декабря 1931 г.]

1931 год характеризуется, в основном, разгромом контрреволюционных организаций интеллигенции, оформившихся в начале реконструктивного периода (к[онтр]р[еволюционные] группы в издательском деле СССР, в кинопромышленности, в краеведении, [в] музейных и археологических обществах) и выявлением нового типа к[онтр]р[еволюционных] формирований интеллигенции, для которых, прежде всего, характерен не только глубоко законспирированный метод антисоветской деятельности, но и сознательная, глубокая зашифровка а[нти]с[оветской] деятельности под маской «идеологической непримиримости», «высокой общественной активности», «безоговорочной преданности партии».

< ... >

Творческие позиции антисоветской интеллигенции².

В своей творческой практике антисоветские элементы среди интеллигенции (литература, кинематография) становятся на позиции грубого приспособленчества, политического лицемерия – во имя общественной маскировки, а в ряде случаев и материального благополучия. Вместе с тем создается подпольная литература «для себя», для настоящего «читателя-ценителя» капиталистического общества (реже – выпускаются в печать произведения с сознательно зашифрованным к[онтр]р[еволюционным] смыслом).

/нелегальная литература, «для себя»

тяжелое положение в стране – люди недовольны

Режиссер Гавронский (Ленинград): «Причины провалов и нерабочего настроения художественных кадров в кинематографии – целиком в том ужасном состоянии, в котором находится страна. Подумайте, какие ставить картины – опять классовая борьба, опять вознесение до небес партийных органов. Все режиссеры поэтому рвутся на заграничный материал. Я вот поставил недавно „Темное царство“ – пессимистическую картину, которая, бесспорно, разоружает. Картина эта, конечно, несоветская и контрреволюционная. Ее разрешили только в Москве и Ленинграде. На советском материале можно и должно делать только такие картины».

Режиссер Береснев (Ленинград): «Ну и темы, ну и времена. Я не понимаю политики в искусстве, я ненавижу все это. Подумайте, какие темы в кино, в искусстве – тракторостроение, дизелестроение и подобная гадость».

Режиссер Кроль: «Из кино надо бежать. Работать не хочется и невозможно. Ни я, ни один из наших режиссеров не зажигаются этим энтузиазмом – нет его, противно все это. Нам всем надоела классовая борьба».

Носители подобных настроений или проводят «творческий саботаж», или же вступают на путь политического лицемерия, давая творчески бездарные, фальшивые вещи, отталкивающие советского зрителя.

цитаты из дневников, подслушанные речи пессимистов

...Все окрасилось как-то тупо бессмысленно. Твои интересы к науке, к миру, искусству, к человеку – кому нужны в «СССР»?..

Чем интересовался мир на протяжении тысячелетий... рухнуло на протяжении последних пяти лет у нас. Декретами отменили достижения тысячелетий, ибо мы переживаем «небывалый подъем».

характеристики белорусских литераторов

2) Купала Янка – Луцкевич И.Д., белорусский народный поэт, беспартийный. Активный лидер нац[ионального] демократизма.

<...> Его квартира была местом постоянных сборищ нацдемов. Находился в тесной связи с осужденными членами «Б[елорусского] н[ационального] ц[ентра]» Рак-Михайловским, Жиком и др. <...> Группирует вокруг себя нацдемовски настроенных.

3) Якуб Колас – Мицкевич, белорус, б[ес]п[артийный], народный поэт БССР. Бывш[ий] член Белорусского национального комитета; в 1921 г. подписал в числе других воззвание «Православным белорусам» об автокефалии белорусской церкви. Автор ряда ярких нацдемовских произведений.

и др.

Листовка на съезде писателей

№ 5

ЗАПИСКА ЗАМЕСТИТЕЛЯ НАЧАЛЬНИКА СЕКРЕТНО-ПОЛИТИЧЕСКОГО ОТДЕЛА ГУГБ НКВД СССР Г.ЛЮШКОВА НАРКОМУ ВНУТРЕННИХ ДЕЛ СССР Г.Г.ЯГОДЕ ОБ ОБНАРУЖЕНИИ ПОДПОЛЬНОЙ ЛИСТОВКИ НА ВСЕСОЮЗНОМ СЪЕЗДЕ ПИСАТЕЛЕЙ

20 августа 1934 г.

Генрих Григорьевич.

Прилагаю копию листовки, распространяемой среди участников съезда путем пересылки по почте. Пока обнаружено 9 экз. Написана листовка карандашом под копирку печатными буквами.

Не исключено, что это делается кем-либо из участников съезда. Проверяем почерка по анкетам делегатов. Принял все оперативные меры к выявлению авторов.

Люшков

ЦА ФСБ РФ. Ф. 3. Оп. 1. Д. 56. Л. 150. Автограф.

№ 6

ПОДПОЛЬНАЯ ЛИСТОВКА, ПЕРЕХВАЧЕННАЯ СОТРУДНИКАМИ СЕКРЕТНО-ПОЛИТИЧЕСКОГО ОТДЕЛА ГУГБ НКВД СССР В ДНИ РАБОТЫ ВСЕСОЮЗНОГО СЪЕЗДА ПИСАТЕЛЕЙ

[Не позднее 20 августа 1934 г.]

Мы, группа писателей, включающая в себя представителей всех существующих в России общественно-политических течений, вплоть до коммунистов, считаем долгом своей совести обратиться с этим письмом к вам, зарубежным писателям. Хотя численно наша группа и незначительна, но мы твердо уверены, что наши мысли и надежды разделяет, оставаясь наедине с самим собой, каждый честный (насколько вообще можно быть честным в наших условиях) русский гражданин. Это дает нам право и, больше того, это обязывает нас говорить не только от своего имени, но и от имени большинства писателей Советского Союза. Все, что услышите и чему вы будете свидетелями на Всесоюзном писательском съезде, будет отражением того, что вы увидите, что вам покажут и что вам расскажут в нашей стране! Это будет отражением величайшей лжи, которую вам выдают за правду. Не исключается возможность, что многие из нас, принявших участие в составлении этого письма или полностью его одобрившие, будут на съезде или даже в частной беседе с вами говорить совершенно иначе. Для того, чтобы уяснить это, вы должны, как это [ни] трудно для вас, живущих в совершенно других условиях, понять, что страна вот уже 17 лет находится в состоянии, абсолютно исключающем какую-либо возможность свободного высказывания. Мы, русские писатели, напоминаем собой проституток публичного дома с той лишь разницей, что они торгуют своим телом, а мы душой; как для них нет выхода из публичного дома, кроме голодной смерти, так и для нас... Больше того, за наше поведение отвечают наши семьи и близкие нам люди. Мы даже дома часто избегаем говорить так, как думаем, ибо в СССР существует круговая система доноса. От нас отбирают обязательства доносить друг на друга, и мы доносим на своих друзей, родных, знакомых... Правда, в искренность наших доносов уже перестали верить, так же как не верят нам и тогда, когда мы выступаем публично и превозносим «блестящие достижения» власти. Но власть требует от нас этой лжи, ибо она необходима как своеобразный «экспортный товар» для вашего потребления на Западе. Поняли ли вы, наконец, хотя бы природу, например, так называемых процессов вредителей с полным признанием подсудимыми преступлений ими совершенных? Ведь это тоже было «экспортное наше производство» для вашего потребления.

Вы устраиваете у себя дома различные комитеты по спасению жертв фашизма, вы собираете антивоенные конгрессы, вы устраиваете библиотеки сожженных Гитлером книг, – все это хорошо. Но почему мы не видим вашу деятельность по спасению жертв от нашего советского фашизма, проводимого Сталиным; этих жертв, действительно безвинных, возмущающих и оскорбляющих чувства современного человечества, больше, гораздо больше, чем все жертвы всего земного шара вместе взятые со времени окончания мировой войны...

пафос, риторика

Почему вы не устраиваете библиотек по спасению русской литературы, поверьте, что она много ценнее всей литературы по марксизму, сожженной Гитлером. Поверьте, ни итальянскому, ни германскому фашизму никогда не придет в голову тот наглый цинизм, который мы и вы можете прочесть в «Правде» от 28-го июля [19]34 г. в статье, посвященной съезду писателей: крупнейшие писатели нашей страны показали за последние годы заметные успехи в деле овладения высотами современной культуры – философией Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина¹. Понимаете ли вы всю чудовищность от подобного утверждения и можете ли сделать отсюда все необходимые выводы, принимая во внимание наши российские условия.

Мы лично опасаемся, что через год-другой недоучившийся в грузинской семинарии Иосиф Джугашвили (Сталин) не удовлетворится званием мирового философа и потребует по примеру Навохудоносора², чтобы его считали, по крайней мере, «священным быком».

Вы созываете у себя противоенные конгрессы и устраиваете антивоенные демонстрации. Вы восхищаетесь мирной политикой Литвинова. Неужели вы, действительно, потеряли нормальное чувство восприятия реальных явлений? Разве вы не видите, что весь СССР – это сплошной военный лагерь, выжидающий момент, когда вспыхнет огонь на Западе, чтобы принести на своих штыках Западной Европе реальное выражение высот современной культуры – философию Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина.

То, что Россия нищая и голодная, вас не спасет. Наоборот, голодный, нищий, но вооруженный человек – самое страшное...

Вы не надейтесь на свою вековую культуру, у вас дома тоже найдется достаточно поборников и ревнителей этой философии, она проста и понятна может быть многим...

Пусть потом ваши народы, как сейчас русский народ, поймут всю трагичность своего положения, – поверьте, будет поздно и, может быть, непоправимо!

Вы в страхе от германского фашизма – для нас Гитлер не страшен, он не отменил тайное голосование. Гитлер уважает плебисцит... Для Сталина – это буржуазные предрассудки. Понимаете ли вы все, что здесь написано? Понимаете ли вы, какую игру вы играете? Или, может быть, вы так же, как мы, проституируете вашим чувством, совестью, долгом? Но тогда мы вам этого не простим, не простим никогда. Мы – проститутки по страшной, жуткой необходимости, нам нет выхода из публичного дома СССР, кроме смерти. А вы – 919³.

Если же нет, а мы верим, что этого действительно нет, то возьмите и нас под свою защиту у себя дома, дайте нам эту моральную поддержку, иначе ведь нет никаких сил дальше жить...

ЦА ФСБ РФ. Ф. 3. Оп. 1. Д. 56. Л. 160–163. Копия. Машинопись.

похоже на бред свихнувшегося оппозиционера

Подслушанные разговоры (все – доносы?)

мнения, жалобы, обиды, упреки – много разборок

… Что будет дальше, пока Горький у власти, – трудно сказать. Ведь вся беда в том, что стараются не как бы сделать лучше для литературы, а как бы понравиться вышестоящему. Динамов делает не так, как нужно, а как, по его мнению, должно понравиться Стецкому. Стецкий – то же самое по отношению к Жданову. Политиканство. Фадеев зажат потому, что его не любит Авербах, а Авербаха любит Горький.

Горький является рассадником групповщины худшей, чем при РАППе, потому что вкусовщина играет еще большую роль. Развивается подлейшее местничество. Вс. Вишневский был на банкете у Горького и рассказывает, что там имело значение даже, кто дальше и кто ближе сидит от Горького. Он говорит, что это зрелище было до того противно, что Пастернак не выдержал и с середины банкета удрал. (Тут же нужно отметить, что Сельвинский считает Горького виною всех своих злоключений.)

… Мне рассказывал Нович, что Сталин пока воздерживается от коренного вмешательства в литературу, допуская там дискуссию, и, в результате, в литературе все время идет борьба двух линий – Фадеева и Ставского и Горького, который как раз их не переваривает.

… Юрий Никулин: «Я смотрю на вещи так, что мы должны соперничать не с мертвецами Фадеевым, Ставским и др., а с живыми, с Пушкиным, Толстым, поэтому – что мне съезд? Это был съезд людей, уже затронутых разложением. Разве мы должны были ждать от него пользы? Поговорите со всей массой писателей – разве один из них ждал чего-нибудь от съезда и разве кто-нибудь получил что-нибудь от него? Это только пощекотало самолюбие людей, сидящих в президиуме».

… Гатов негодовал на армян, которые писали ему восторженные письма по поводу его переводов, а на съезде обошли их полным молчанием, ибо позавидовали грузинам, которых переводил Пастернак, и теперь за спиною шепчутся, что его (Гатова) книга плоха. Упомянув, что Тихонов и Пастернак больше не будут переводить и что оба тяготятся принятыми обязательствами, закончил, что и он переводить не будет или „заставит их походить и покланяться“.

Гусев сказал тоже, что, поработав с узбеками, он убедился в глубокой бездарности их творчества, в неискренности их отношения, в гнилости их литературной среды, где все друг друга ненавидят и друг на друга доносят, и что переводами он больше заниматься не будет.

Н.Ушаков говорил с горечью, что националы требуют переводы, но сами никого переводить не желают и держатся, «как в завоеванной стране».

национализм в СССР

Антисоветская группа писателей

№ 9

СПЕЦСООБЩЕНИЕ СЕКРЕТНО-ПОЛИТИЧЕСКОГО ОТДЕЛА ГУГБ НКВД СССР ОБ АНТИСОВЕТСКОЙ ГРУППЕ ПИСАТЕЛЕЙ ПОСТУПАЛЬСКОГО И.С., КАРАБАНА (ШЛЕЙМАНА) П.С. И НАРБУТА В.И.¹

25 июня 1936 г.

1. Поступальский Игорь Стефанович, 29 лет, беспартийный, поэт и переводчик украинской литературы (Садово-Самотечная, д. 4, кв. 7).

2. Карабан (Шлейман) Павел Соломонович, 45 лет, беспартийный, литератор и переводчик с украинского языка. До 1934 г. жил на Украине, был связан с рядом видных украинских писателей, впоследствии репрессированных. После приезда в Москву работает переводчиком в Госиздате (Хавский пер., д. 15, кв. 2).

3. Нарбут Вл[адимир] Ив[анович], поэт, бывш[ий] член ВКП(б), исключен из партии в 1931 г. за предательское поведение во время ареста его деникинской контрразведкой в 1919 г., бывш[ий] зав[едующий] издательством «Земля и фабрика», бывш[ий] зав[едующий] отделом печати ЦК ВКП(б). Чл[ен] Союза сов[етских] писателей (Курсовой пер., д. 15).

Инициатива создания группы принадлежит Поступальскому, который в начале августа 1935 г. предложил Карабану, поэту Турганову, работающему преимущественно как переводчик, <...>² организовать независимую от Союза советских писателей литературную группу близких по духу писателей.

Несколько позже к группе примкнул В.Нарбут, быстро занявший ведущее положение в группе.

На собрании от 23.Х.35 г. группа, по предложению Карабана, была названа «Объединение стариков».

На систематически организуемых сборищах группы в антисоветском духе обсуждаются общеполитические и общественно-литературные вопросы, причем инициатива обсуждения этих вопросов, как правило, принадлежит Поступальскому и Нарбуту.

Для характеристики установок группы ниже приводятся наиболее характерные высказывания членов группы на собраниях последней.

1. Поступальский:

«Надо создать небольшое общество, состоящее не только из москвичей, но и из писателей нац[иональных] республик. В задачу этого общества должно входить чтение и обсуждение произведений, которые сейчас пишутся, но не могут быть напечатаны, для того, чтобы эти произведения легли в сознание хотя бы немногих людей, иначе исчезнет традиция большой литературы» (9.VIII.1935 г.).

«История все разберет. Наши биографы раскопают все стихи, которые сейчас не печатают, как мы сейчас раскапываем жертвы царской цензуры. Я в этом не сомневаюсь. Настоящие вещи не исчезнут. А пузыри, хотя бы и красные, всегда лопаются» (на собрании 23.Х.35 г.).

«По существу, конечно, мы живем позорно, пробавляясь переводами, но будущее поколение простит нам этот позор. Ведь тогда все будут знать, что мы не по своей воле молчали. Я даже статьи и то бросил писать потому, что нельзя высказать ни одной настоящей мысли» (собран[ие] 18.I.36 г.).

«Сейчас все-таки происходит сдвиг в сознании людей. Я думаю, что новая культура – это по существу старая. Все больше и больше читают классиков колхозники и рабочие. И я еще не знаю, что будет, когда страна заживет прилично. Молодежь наша идет не тем путем, что шли старики. Они живут интересно и своеобразно. Сейчас всему этому дается ложная окраска. А по существу я вижу в будущем такой расцвет индивидуализма, какого не было с начала века. Литература возникнет тогда, когда будут писать об этом индивидуализме. Образ большевика никогда не будет дан. Большевики с каждым годом вырождаются. Часть превращается в чиновников, часть в сановников, часть в типичных буржуа. Я могу себе еще представить большевика до НЭПа или во время коллективизации. А сейчас уже трудно встретить. Даже физический облик большевика исчезает. Брюшко, осанка делаются буржуазными. Щербаков и Кирпотин – эти ленивые и равнодушные люди – типичны. Ведь это позор, когда русской литературой, которой все-таки руководили Белинский и Некрасов, руководят такие куклы» (собр[ание] от 7.V.36 г.).

«Все дело в том, что литературой управляют фельдфебели, – и в Союзе писателей, и в издательствах сидят эти фельдфебели и душат.

Вот самоубийство Дементьева. Теперь заявляют, что он больной. А как он жил? Под Дементьевым ходит еще сто человек, потенциально готовых к самоубийству. И какое это самоубийство? Это самое настоящее убийство. Союз – это отвратительная канцелярия бездушных людей, где заботятся о верхушке в десять человек, а молодежь гибнет» (на собрании от 1.XI.35 г.).

«Надо быть осторожным. Вот молодого парня Шевцова посадили. Людей побольше не тронешь, так уже за детвору берутся.

А главное, никто не хочет знать, что этими мерами нельзя оздоровить литературу. Мне руководство литературой напоминает казарму. Унтер-офицеры и вахмистры следят за порядком. Все же настоящие люди уходят в нору.

Получилось интересное положение: поэты кормятся переводами, прозаики – очерками и командировками, критики – казенным пайком, разными горьковскими кормушками, а писать некому. Вахмистры все могут сделать, но нагайками не выбьешь „Войны и мира“» (на собрании 2.V.36 г.).

дайте образ большевика

«Руководство нам говорит: покажи необычайность жизни, большевиков, то-се. А что же может сделать талантливый человек, если не получается ничего необычайного? У нас только и было необычайного, что гражданская война; на ней вырос[ли] Бабель, Фадеев, Шолохов, а теперь нет дрожжей, на которых расти можно было бы. Олеша же вырос тем, что тосковал и завидовал необычайности, показав одновременно, что никакой необычайности нет, что это мыльный пузырь, сильно раздутый, [что это] пошлость, – и воплотил ее в образе большевика. Ведь наша необычайная действительность – это миф. Сто семьдесят миллионов человек работают, работают довольно неважно, их называют ударниками, стахановцами, платят гроши, – и все удивляются. Если сравнить с Германией или Америкой – мы работаем плохо, без энтузиазма. Как же могут писатели передать энтузиазм, которого фактически нет. Все кричат: „большевик, образ большевика дайте“. А скажите, товарищи, положив руку на сердце, кто видел из вас настоящего большевика? Ну, хотя бы в нашей области, писателя, издателя, редактора видели вы?

человек не все видел, не замечал энтузиазма

Наш народ еще не оформил своего народного сознания, это будет не раньше, чем через десять лет, когда народ забудет голодные дни, если не будет войны. Тогда можно будет говорить о литературе. А сейчас литература – это запретное занятие; мы делаем вид, что мы всамделишные литераторы, а наверху делают вид, что нами руководят» (собран[ие] 7.V.36 г.).

…

всякий народ стремится к своей национальности

В самое последнее время активность этой группы значительно повысилась.

Сборища группы стали проходить чаще (9.V, 24.V, 28.V, 17.VI, 22.VI), и вопросы дальнейшего расширения и организационного оформления группы стали предметом постоянных обсуждений на указанных сборищах.

На собрании группы 24 мая украинский поэт Бажан говорил на тему о национализме и высказал мысль, что национальные стремления всегда ведут к политической борьбе за самостоятельность: «Вот я сейчас был в Сибири и Ойротии. Там интереснейшие явления. Ойроты – народ, насчитывающий всего 80 000 человек и, казалось бы, не имеющий никакой перспективы в будущем, живет серьезнейшей политической жизнью. Оказывается, они стремятся отделиться и быть самостоятельным государством. Там сейчас раскрыли подпольную организацию, в которой замешана вся местная интеллигенция – поэты, писатели, художники и политические работники. Многие из них члены партии, и это не помешало им.

Украинские дела с изъятием тысяч людей у нас еще крепко в памяти. Что все это означает? Каждый народ и народность желают быть самостоятельными, иметь своего правителя. Это заложено в сознании людей, любящих свое отечество. Попробуйте предложить немцам, чтобы они стали нашими подданными, и за это каждый получит любые блага, – не согласятся, даже безработные не захотят. Это надо помнить. У нас за это людей расстреливали, а ведь это единственный выход».

Слова Бабеля на встрече с Эйзенштейна

№ 11

СВОДКА СЕКРЕТНО-ПОЛИТИЧЕСКОГО ОТДЕЛА ГУГБ НКВД СССР О НАСТРОЕНИЯХ И.Э.БАБЕЛЯ В СВЯЗИ С ЗАВЕРШЕНИЕМ ПРОЦЕССА ТАК НАЗЫВАЕМОГО «АНТИСОВЕТСКОГО ОБЪЕДИНЕННОГО ТРОЦКИСТСКО-ЗИНОВЬЕВСКОГО ЦЕНТРА»¹

22 сентября 1936 г.

После опубликования приговора Военной Коллегии Верх[овного] суда над участниками троцкистско-зиновьевского блока источник, будучи в Одессе, встретился с писателем Бабелем в присутствии кинорежиссера Эйзенштейна. Беседа проходила в номере гостиницы, где остановились Бабель и Эйзенштейн. Касаясь главным образом итогов процесса, Бабель говорил: «Вы не представляете себе и не даете себе отчета в том, какого масштаба люди погибли и какое это имеет значение для истории. Это страшное дело. Мы с вами, конечно, ничего не знаем, шла и идет борьба с „хозяином“ из-за личных отношений ряда людей к нему. Кто делал революцию? Кто был в Политбюро первого состава?»

Бабель взял при этом лист бумаги и стал выписывать имена членов ЦК ВКП(б) и Политбюро первых лет революции. Затем стал постепенно вычеркивать имена умерших, выбывших и, наконец, тех, кто прошел по последнему процессу. После этого Бабель разорвал листок со своими записями и сказал: «Вы понимаете, кто сейчас расстрелян или находится накануне этого: Сокольникова очень любил Ленин, ибо это умнейший человек. Сокольников, правда, „большой скептик“ и кабинетный человек, буквально ненавидящий массовую работу. Для Сокольникова мог существовать только авторитет Ленина и вся борьба его – это борьба против влияния Сталина. Вот почему и сложились такие отношения между Сокольниковым и Сталиным.

А возьмите Троцкого. Нельзя себе представить обаяние и силу влияния его на людей, которые с ним сталкиваются. Троцкий, бесспорно, будет продолжать борьбу и его многие поддержат.

Из расстрелянных одна из самых замечательных фигур – это Мрачковский. Он сам рабочий, был организатором партизанского движения в Сибири; исключительной силы воли человек. Мне говорили, что незадолго до ареста он имел 11-часовую беседу со Сталиным.

Мне очень жаль расстрелянных потому, что это были настоящие люди. Каменев, например, после Белинского – самый блестящий знаток русского языка и литературы.

Я считаю, что это не борьба контрреволюционеров, а борьба со Сталиным на основе личных отношений.

Представляете ли вы себе, что делается в Европе и как теперь к нам будут относиться. Мне известно, что Гитлер после расстрела Каменева, Зиновьева и др[угих] заявил: „Теперь я расстреляю Тельмана“.

Какое тревожное время! У меня ужасное настроение!»

Эйзенштейн во время высказываний Бабеля не возражал ему.

Зам[еститель] нач[альника] секр[етно]-полит[ического] отдела ГУГБ

старший майор государствен[ной] безопасности В.Берман

РЦХИДНИ. Ф. 57. Оп. 1. Д. 64. Л. 93–94. Подлинник. Машинопись.

«Пастернак будет мучеником»

№ 13

СПЕЦСПРАВКА СЕКРЕТНО-ПОЛИТИЧЕСКОГО ОТДЕЛА ГУГБ НКВД СССР О НАСТРОЕНИЯХ СРЕДИ ПИСАТЕЛЕЙ¹

9 января 1937 г.

За последние дни внимание литературных кругов было привлечено тремя фактами: статьей Фадеева по поводу книги Савина «Нафта» («Правда» от 8/ХII 36 г.), статьей И.Лежнева «Вакханалия переизданий» («Правда» от 15/ХII 36 г.)² и резкой критикой поведения Пастернака в докладе Ставского на общегородском собрании писателей, посвященном чрезвычайному съезду Советов³.

… В своей критике поведения Пастернака Ставский указал на то, что в кулуарных разговорах Пастернак оправдывал А.Жида⁶.

Б.Пастернак (рассказывая об этом кулуарном разговоре с критиком Тарасенковым): «...Это просто смешно. Подходит ко мне Тарасенков и спрашивает: „Не правда ли, мол, какой Жид негодяй“.

А я говорю: „Что мы с вами будем говорить о Жиде. О нем есть официальное мнение "Правды". И потом, что это все прицепились к нему – он писал, что думал, и имел на это полное право, мы его не купили“.

А Тарасенков набросился: „Ах так, а нас, значит, купили. Мы с вами купленные“.

Я говорю: „Мы – другое дело, мы живем в стране, имеем перед ней обязательства“».

Всеволод Иванов: «Ставский, докладывая о съезде, в общем сделал такой гнетущий доклад, что все ушли с тяжелым чувством. Его доклад политически неправилен. Он ругал всех москвичей, а москвичи – это и есть советская литература. И хвалил каких-то неведомых провинциалов. Ставский остался один. Писатели от него отворачиваются. То, что на собрании демонстративно отсутствовали все крупные писатели, доказывает, как они относятся к Ставскому и к союзу. Это было также и ответом „Правде“. Выходка Пастернака не случайна. Она является выражением настроений большинства крупных писателей».

Пав. Антокольский: «Пастернак трижды прав. Он не хочет быть мелким лгуном. Жид увидел основное, – что мы мелкие и трусливые твари. Мы должны гордиться, что имеем такого сильного товарища».

Ал. Гатов (поэт): «Пастернак сейчас возвысился до уровня вождя, он смел, неустрашим и не боится рисковать. И важно то, что это не Васильев, его в тюрьму не посадят. А в сущности так и должны действовать настоящие поэты. Пусть его посмеют тронуть, вся Европа подымется. Все им восхищаются».

С.Буданцев: «Провозглашено внимание к человеку, а у писателя это должно выразиться в том, что он должен скрыть в человеке все человеческое. Десять лет тому назад было несравненно свободнее. Сейчас перед многими из нас стоит вопрос об уходе из жизни. Только сейчас становится особенно ясной трагедия Маяковского: он, по-видимому, видел дальше нас. Пастернак стал выразителем мнения всех честных писателей. Конечно, он будет мучеником – такова участь честных людей».

Справка для Сталина о Д. Бедном

вот основа для частной переписки с поэтами

№ 14

СПРАВКА ГУГБ НКВД СССР ДЛЯ И.В. СТАЛИНА О ПОЭТЕ ДЕМЬЯНЕ БЕДНОМ¹

9 сентября 1938 г.

Демьян Бедный (Ефим Алексеевич Придворов) – поэт, член Союза советских писателей. Из ВКП(б) исключен в июле с.г. за «резко выраженное моральное разложение».

Д.Бедный имел тесную связь с лидерами правых и троцкистско-зиновьевской организации. Настроен Д. Бедный резко антисоветски и злобно по отношению к руководству ВКП(б). Арестованный участник антисоветской организации правых А.И.Стецкий по этому поводу показал: «До 1932 г. основная задача, которую я ставил перед возглавлявшимися мною группами правых в Москве и Ленинграде, состояла в том, чтобы вербовать в нашу организацию новых людей. Из писателей я установил тогда тесную политическую связь с Демьяном Бедным, который был и остается враждебным советской власти человеком. С Демьяном Бедным я имел ряд разговоров, носивших открыто антисоветский характер. Он был резко раздражен недостаточным, по его мнению, вниманием к его особе. В дальнейших наших встречах, когда стало выясняться наше политическое единомыслие, Демьян Бедный крепко ругал Сталина и Молотова и превозносил Рыкова и Бухарина. Он заявлял, что не приемлет сталинского социализма. Свою пьесу „Богатыри“ он задумал как контрреволюционную аллегорию на то, как „силком у нас тащат мужиков в социализм“».

Озлобленность Д.Бедного характеризуется следующими его высказываниями в кругу близких ему лиц: «Я стал чужой, вышел в тираж. Эпоха Демьяна Бедного окончилась. Разве вы не видите, что у нас делается. Ведь срезается вся старая гвардия. Истребляются старые большевики. Уничтожают всех лучших из лучших. А кому нужно, в чьих интересах надо истребить все поколение Ленина? Вот и меня преследуют потому, что на мне ореол октябрьской революции».

Д.Бедный систематически выражает свое озлобление против тт. Сталина, Молотова и других руководителей ВКП(б).

«Зажим и террор в СССР таковы, что невозможна ни литература, ни наука, невозможно никакое свободное исследование. У нас нет не только истории, но даже и истории партии. Историю гражданской войны тоже надо выбросить в печку – писать нельзя. Оказывается, я шел с партией, 99,9 [процентов] которой шпионы и провокаторы. Сталин – ужасный человек и часто руководствуется личными счетами. Все великие вожди всегда создавали вокруг себя блестящие плеяды сподвижников. А кого создал Сталин? Всех истребил, никого нет, все уничтожены. Подобное было только при Иване Грозном».

Говоря о репрессиях, проводимых советской властью против врагов народа, Д.Бедный трактует эти репрессии как ничем не обоснованные. Он говорит, что в результате, якобы, получился полный развал Красной Армии: «Армия целиком разрушена, доверие и командование подорвано, воевать с такой армией невозможно. Я бы сам в этих условиях отдал половину Украины, чтобы только на нас не лезли. Уничтожен такой талантливый стратег, как Тухачевский. Может ли армия верить своим командирам, если они один за другим объявляются изменниками? Что такое Ворошилов? Его интересует только собственная карьера».

Д.Бедный в резко антисоветском духе высказывался о Конституции СССР, называя ее фикцией: «Выборов у нас, по существу, не было. Сталин обещал свободные выборы, с агитацией, с предвыборной борьбой. А на самом деле сверху поназначали кандидатов, да и все. Какое же отличие от того, что было?»

В отношении социалистической реконструкции сельского хозяйства Д.Бедный также высказывал контрреволюционные суждения: «Каждый мужик хочет расти в кулака, и я считаю, что для нас исключительно важно иметь энергичного трудоемкого крестьянина. Именно он – настоящая опора, именно он обеспечивает хлебом. А теперь всех бывших кулаков, вернувшихся из ссылки, либо ликвидируют, либо высылают опять... Но крестьяне ничего не боятся, потому что они считают, что все равно: что в тюрьме, что в колхозе».

После решения КПК об исключении его из партии Д.Бедный находится в еще более озлобленном состоянии. Он издевается над постановлением КПК: «Сначала меня удешевили – объявили, что я морально разложился, а потом заявят, что я турецкий шпион».

Несколько раз Д.Бедный говорил о своем намерении покончить самоубийством.

Пом[ощник] нач[альника] 4-го отдела 1-го упр[авления] НКВД

капитан государствен [ной] безопасности В.Остроумов

ЦА ФСБ РФ. Ф. 3. Оп. 5. Д. 262. Л. 57–60. Подлинник. Машинопись.

да, для людей творческих, заслуженных, была своя мера свободы выражения настроений – любой политик за малую часть подобных умонастроений тотчас был бы растрелян

а он удостоился письма Сталина и выжил?

БЕДНЫЙ Демьян (наст. имя и фам. Еф. Ал. Придворов) (1883-1945)

Антисоветские речи поэта Светлова

№ 15

СПРАВКА ГУГБ НКВД СССР ДЛЯ И.В. СТАЛИНА О ПОЭТЕ М.А.СВЕТЛОВЕ

[Не позднее 13 сентября 1938 г.]

Светлов (Шейнсман) Михаил Аркадьевич, 1903 года рождения, исключен из ВЛКСМ как активный троцкист.

Адрес: пр. МХАТ, дом № 2.

Светлов в 1927 году входил в троцкистскую группу М.Голодного – Уткина – Меклера, вместе с которыми выпустил нелегальную троцкистскую газету «Коммунист», приуроченную к 7 ноября 1927 года. В этой газете были напечатаны контрреволюционные стихи Светлова «Баллада о свистунах» и друг[ие].

Нелегальная типография, где была отпечатана эта газета, была организована на квартире у Светлова.

Вместе с Дементьевым и М.Голодным в период 1927–1928 гг. Светлов ездил в Харьков на организацию вечеров, сбор с которых шел на нужды троцкистского нелегального Красного креста.

Свои троцкистские связи М.Светлов сохранял и в дальнейшем.

В 1933 году Светлов, используя свои связи с предательскими элементами из работников ОГПУ, содействовал улучшению положения находившегося в ссылке троцкиста-террориста Меклера и продолжал встречаться с ним после освобождения Меклера из ссылки.

Помимо этого зафиксированы связи Светлова с троцкистами Борисовым, Абрамским, Ахматовым, Ножницким, Мирошниковым и друг[ими].

Семьям арестованных троцкистов Светлов оказывал материальную поддержку.

Участие Светлова в троцкистской организации подтверждается также показаниями террориста Шора.

В литературной среде Светлов систематически ведет антисоветскую агитацию.

В 1934 году по поводу съезда советских писателей Светлов говорил: «Чепуха, ерунда. Созовут со всех концов Союза сотню, другую идиотов и начнут тягучую бузу. Им будут говорить рыбьи слова, а они хлопать. Ничего свежего от будущего союза, кроме пошлой официальщины, ждать нечего».

В 1935 году, на бюро секции Союза сов[етских] писателей при обсуждении кандидатур писателей на поездку за границу Светлов выступил с озлобленной антисоветской речью, доказывая, что в СССР «хотя и объявлена демократия, а никакой демократии нет, всюду назначенство» и т.д.

В декабре 1936 г. Светлов распространил антисоветское четверостишье по поводу приезда в СССР писателя Лиона Фейхтвангера.

Антисоветские настроения М.Светлова резко обострились за последний год.

По поводу репрессий в отношении врагов народа Светлов говорил: «Что творится? Ведь всех берут, буквально всех. Делается что-то страшное. Аресты приняли гиперболические размеры. Наркомы и зам[естители] наркомов переселились на Лубянку. Но что смешно и трагично – это то, что мы ходим среди этих событий, ровно ничего не понимая. Зачем это, к чему? Чего они так испугались? Ведь никто не может ответить на этот вопрос. Я только понимаю, что произошла смена эпохи, что мы уже живем в новой эпохе, что мы лишь жалкие остатки той умершей эпохи, что прежней партии уже нет, есть новая партия, с новыми людьми. Нас сменили. Но что это за новая эпоха, для чего нас сменили, и кто те, кто нам на смену пришли, я ей-ей не знаю и не понимаю».

В антисоветском духе Светлов высказывался и о процессе над участниками право-троцкистского блока: «Это не процесс, а организованные убийства, а чего, впрочем, можно от них ожидать? Коммунистической партии уже нет, она переродилась, ничего общего с пролетариатом она не имеет.

Почему мы провалились? Зиновьев и Каменев со своей теорией двурушничества запутались, ведь был момент, когда можно было выступать в открытую».

Приводим высказывания Светлова, относящиеся к концу июля с.г.: «Красную книжечку коммуниста, партбилет превратили в хлебную карточку. Ведь человек шел в партию идейно, ради идеи. А теперь он остается в партии ради хлеба. Мне говорят прекрасные члены партии с 1919 года, что они не хотят быть в партии, что они тяготятся, что пребывание в партии превратилось в тягость, что там все ложь, лицемерие и ненависть друг к другу, но уйти из партии нельзя. Тот, кто вернет партбилет, лишает себя хлеба, свободы, всего. Почему это так, я не понимаю и не знаю, чего добивается Сталин».

Пом[ощник] нач[альника] 4-го отдела 1-го упр[авления] НКВД

капитан государствен[ной] безопасности В.Остроумов

ЦА ФСБ РФ. Ф. 3. Оп. 5. Д. 262. Л. 93–96. Копия. Машинопись.

Антисоветские настроения Уткина – для Сталина

специальный дом писателей

№ 16

СПРАВКА ГУГБ НКВД СССР ДЛЯ И.В.СТАЛИНА О ПОЭТЕ И.П.УТКИНЕ¹

[Не позднее 13 сентября 1938 г.]

Уткин Иосиф Павлович, 1903 года рождения, беспартийный, поэт, член ССП.

Проживает в доме писателей – Лаврушинский пер., д. № 17.

…Антисоветские настроения Уткина в последнее время углубились. Ниже приводятся высказывания Уткина, относящиеся к первой половине августа: «Пытаться понять, что задумал Сталин, что творится в стране, – происходит ли государственный переворот или что другое, – невозможно. Пока ясно одно: была ставка на международную революцию, но эта ставка бита, все время мы терпим поражения, Испания погибает. И, может быть, Сталин решил попробовать войной. Он человек решительный, властолюбивый, и решил, нельзя ли добиться оружием того, чего не добились другими средствами. У нас революция переходит в бонапартистскую фазу.

За границей мы постепенно теряем всех своих друзей и союзников. Англия уже договорилась с Германией о Чехословакии. Чехословакию мы скоро потеряем – это последний наш союзник в Европе. Вот плачевные результаты нашей внешней политики. Мы, как реальные политики, в Европе больше не существуем. Друзья отвернулись от нас. Ромен Роллан и др[угие] молчат.

Враг не смог бы нам причинить столько зла, сколько Сталин сделал своими процессами...

Когда я читаю газеты, я говорю: „Боже, какой цинизм, мрачный азиатский цинизм в нашей политике. Объявили демократию и парламентаризм, а на сессии Верховного Совета ни одного запроса по поводу массового исчезновения депутатов и министров. Исчезает заместитель премьер-министра, член всесильного Политбюро Косиор, и об этом нет запросов, сообщений, справок“».

Пом[ощник] нач[альника] 4-го отдела 1-го упр[авления] НКВД

капитан государствен[ной] безопасности В.Остроумов

ЦА ФСБ РФ. Ф. 3. Оп. 5. Д. 262. Л. 100–102. Копия. Машинопись.

свобода слова была ограничена, но свободомыслие сохранялось – ведь говорил кому-то человек все это, не боялся!

Разговоры в 1943

№ 17

СПЕЦСООБЩЕНИЕ УПРАВЛЕНИЯ КОНТРРАЗВЕДКИ НКГБ СССР «ОБ АНТИСОВЕТСКИХ ПРОЯВЛЕНИЯХ И ОТРИЦАТЕЛЬНЫХ ПОЛИТИЧЕСКИХ НАСТРОЕНИЯХ СРЕДИ ПИСАТЕЛЕЙ И ЖУРНАЛИСТОВ»¹

[Не позднее 24 июля 1943 г.]

За последнее время <...>² со стороны отдельных писателей и журналистов отмечаются различные отрицательные проявления и политические тенденции, связанные с их оценкой международного, внутреннего и военного положения СССР.

Враждебные элементы высказывают пораженческие настроения и пытаются воздействовать на свое окружение в антисоветском духе.

Так, например:

Уткин И.П., поэт, бывший троцкист: «Будь это в 1927 году, я был бы очень рад такому положению, какое создалось на фронте сейчас (Уткин имеет в виду невозможность достижения победы силами одной Красной армии). Но и теперь создавшееся положение весьма поможет тому, чтобы все стало на свои места...

Нашему государству я предпочитаю Швейцарию. Там хотя бы нет смертной казни, там людям не отрубают голову. Там не вывозят арестантов по сорок эшелонов в отдаленные места, на верную гибель...

У нас такой же страшный режим, как и в Германии... Все и вся задавлено... Мы должны победить немецкий фашизм, а потом победить самих себя...

...В каком положении находится Россия! Страшно подумать. Ни искусства, ни культуры.

Всякую самостоятельность бюрократия, правящая государством, убивает в зародыше. Их идеал, чтобы русский народ стал единым стадом баранов. Этот идеал уже почти достигнут...

здесь важен тот факт, что человек не был репрессирован, а продолжал вести свои речи – по большей части эмоциональные и несправедливые оценки законченного интеллектуального «оппозиционера»

Завершен логический путь, начатый с провозглашенной [Сталиным] политики „построения социализма в одной стране“... Из его социализма получилось чудовищное обнищание страны. И, пожалуй, придется восстановить частное сельское хозяйство, иначе страна из нищеты не выберется. Да и с фронта придут люди, которые захотят, наконец, получше жить, посвободнее...

...Нужно спасать Россию, а не завоевывать мир... Теперь у нас есть надежда, что мы будем жить в свободной демократической России, ибо без союзников мы спасти Россию не сумеем, а значит, надо идти на уступки. А все это не может не привести к внутренним изменениям, в этом логика и инерция событий. Многое должно измениться. Возьмите хотя бы название партии, отражающее ее идеологию: коммунистическая партия. Ничего не будет удивительного, если после войны она будет называться „русская социалистическая партия“...

Мы еще увидим, как изменится государственная форма нашей жизни, не может без конца продолжаться парадоксальное положение, когда наряду с „лучшей конституцией“ у нас – наихудший режим. Режим полного попрания человеческой свободы...»

Никандров Н.П., писатель, бывший эсер: «Мы прошлым летом ждали конца войны и освобождения от 25-летнего рабства, в этом году, этим летом и произойдет освобождение, оно только произойдет несколько иначе, нежели мы думали. Большевизм будет распущен, как Коминтерн, под давлением союзных государств...

Сейчас прежде всего нужно ждать реформ в сельском хозяйстве – там должна быть введена частная инициатива и взамен колхозов созданы кредитные товарищества. Потом должны быть реформы в области торговли. В области же морали в первую очередь должны быть уничтожены или как-то приведены к ограничению евреи. Еврейский вопрос – это военный вопрос каждого русского...»

что это за дикость?

Светлов М.А., поэт, в прошлом участник троцкистской группы: «Раньше я думал, что мы дураки, – мы кричали, что погибает революция, что мы пойдем на поводу у мирового капитала, что теория социализма в одной стране погубит советскую власть. Потом я решил: дураки мы, чего мы кричали? Ничего страшного не произошло. А теперь я думаю: боже, мы ведь в самом деле были умные, мы же все это предсказали и предвидели, мы же кричали, плакали, предупреждали, на нас смотрели как на Дон-Кихотов, нас высмеивали. И мы потом сами поверили, что мы Дон-Кихоты... а теперь оказалось, что мы были правы...

и этот выжил

В этом финале мало хорошего и мало умного. Революция кончается на том, с чего она началась. Теперь процентная норма для евреев, табель о рангах, погоны и прочие „радости“. Такой кругооборот даже мы не предвидели...»

Вальве Б.С., литературовед: «В конце концов это ирония судьбы, что мы проливаем кровь и разоряем страну ради укрепления англо-американского капитализма... Получается, что гитлеризм сыграл свою историческую роль, ибо спас капитализм от гибели, создал обстановку, при которой даже наша страна – враг капитализма – стала не жалея живота своего защищать его – капитализм от гибели, укреплять его, подчиняясь ему...

Будущность весьма мрачна. Все важнейшие процессы в сознании людей и в политике следует рассматривать или как уступки Гитлеру (повышение национального самосознания), или же капитализму (роспуск Коминтерна), отказ от задач мировой революции...

Германский фашизм есть закономерная реакция на наш социализм. В конце концов два вида социализма: нацизм и большевизм оспаривают мировое господство. История породила немецкий фашизм для того, чтобы он покончил с большевизмом, но Гитлер... возымел вздорный замысел – идти против предписания истории и поднять руку на хозяина – капитализм. Однако хозяин – англо-американский капитализм – оказался столь умным, что сумел парировать удар и направить нацизм против его законного противника – против нас. Теперь дело обстоит так, что хозяин в выигрыше, ибо помогает нам против Германии, но не спешит разгромить Германию, чтобы вернее изнурять оба ненавистных ему вида социализма...»

по сути это «подслушанные» мысли, в «авторском» исполнении

…сетования журналиста, на пропаганду

Колбановский А.Э., журналист, сотрудник редакции «Последних известий» радиокомитета: «...Война будет продолжаться очень долго и не принесет нам победы. Мы значительно слабее немцев. Второго фронта нет и не будет, союзники ежеминутно готовы нас предать, заключив соглашение с Гитлером за наш счет. Нас ждут огромные лишения, люди будут ни за что погибать на фронтах, а мы здесь, в тылу, голодать, пухнуть от голода и холода, гибнуть от фашистских бомб...

Заявление Совинформбюро ко второй годовщине войны о невозможности разбить врага без второго фронта это официальное признание нашей слабости, полной неизбежности нашего поражения. Поэтому незачем работать, напрягать свои силы, голодать, терпеть лишения...

Наша пропаганда тупа и бездарна. Я не могу без злобы читать то, что пишется в газетах, сводки Информбюро, то, что мы передаем по радио. Это все стандартная, глупая, противная ложь. Я проклинаю свою профессию журналиста, мы пишем не то, что есть, а то, что нам диктуют свыше, о чем нас заставляют писать... Я устал от этой вечной лжи, от этого давления сверху, от этих бездарных, тупых идиотов – цензоров и политредакторов, которые убивают живую мысль, заставляют глупо и тупо лгать по стандарту.

Все это для того, чтобы убедить народ, что у нас все хорошо, народ крепок и един и мы продержимся и победим. А на деле – мы слабы и на победу нет надежды...»

нет содержания, человек отчаялся и потому озлоблен

Тренев К.А., писатель, бывший кадет: «...Ответы Сталина (по поводу роспуска Коминтерна) написаны страшно путано, нелогично, непоследовательно... С одной стороны, говорится о ликвидации клеветы по поводу деятельности Коминтерна, а с другой, что Коминтерн ликвидирован, чтобы не мешать борьбе против гитлеризма (при этом Тренев чрезвычайно резко отзывался о [Сталине] лично)... Под нажимом Англии и США, наконец, разогнали дармоедов...

...Я избегаю читать газеты, мне противно читать газеты, сплошную ложь и очковтирательство...

(Тренев намекнул, что он сознательно отходит от общественной работы и старается пребывать в тени, подготовляя безболезненный переход на сторону «нового режима», который будет, по его убеждению, установлен после войны.)

...Что касается нашей страны, то она больше выдержать войны не в состоянии, тем более что за сохранение существующего режима вряд ли многие согласятся бороться... Надо быть последовательным. Коминтерн разогнали, надо пересмотреть гимн „Интернационал“, он не может понравиться союзникам...»

Среди некоторой части писателей зафиксировано усиление так называемых «демократических» тенденций, выражение надежд на коренные изменения советского строя в результате войны, а в отдельных случаях и прямая ставка на реставрацию капитализма в СССР.

К таким относятся:

Новиков-Прибой А.С., писатель, бывший эсер: «Крестьянину нужно дать послабление в экономике, в развороте его инициативы по части личного хозяйства. Все равно это произойдет в результате войны... Не может одна Россия бесконечно долго стоять в стороне от капиталистических стран, и она перейдет рано или поздно на этот путь, правительство это само поймет...»

Никитин М.А., писатель: «Неужели наша власть не видит всеобщего разочарования в революции? Неужели не будут предприняты реформы после войны? Так больше нельзя. Коли сейчас нельзя, то завтра надо сделать. Сколько крови пролито, кровь дает свои плоды... Несчастья, которые принесла война, должны искупиться улучшением условий жизни и политики. Бюрократы сидят на шее народа... Революция не оправдала затраченных на нее сил и жертв. Нужны реформы, преобразования. Иначе нам не подняться из пропасти, из разорения, в которое ввергла нас война. Наша промышленность растет, а сельское хозяйство тает на глазах. Диспропорция эта требует исправления...»

Чуковский К.И., писатель: «Скоро нужно ждать еще каких-нибудь решений в угоду нашим хозяевам (союзникам), наша судьба в их руках. Я рад, что начинается новая разумная эпоха. Они нас научат культуре...»

что бы он сказал про 1990-ые?

Соловьев Л.В., писатель, военный корреспондент, автор пьесы «Фельдмаршал Кутузов»: «У нас катастрофическое положение с продовольствием, нечем кормить население и даже армию. Без помощи американцев мы уже давно бы выдохлись. У нас все дезорганизовано. Мужики и бабы в деревнях не хотят работать.

Надо распустить колхозы, тогда положение изменится. Союзники, вероятно, жмут на [Сталина] в этом вопросе и, возможно, добьются своего, как добились роспуска Коминтерна...

Русский народ несет главное бремя войны, он понес неслыханные жертвы. А что он получит в случае победы? Опять серию пятилеток, голод, очереди. Перспектива у нас грустная, и не хочется думать о том, что будет завтра...»

надо понимать: творческие люди наиболее подвержены сомнениям, как дети

Максимов Г.И., журналист, член ВКП(б): «Русский мужик в оккупированных районах сейчас в раздумье. Он и не хочет, чтобы немцы остались в России, и не хочет возвращения советской власти с колхозами и непосильными для него госпоставками. Наше правительство должно было бы ликвидировать колхозы еще в начале войны, и если бы мужик поверил, что это всерьез и надолго, он пошел бы драться с немцами по-настоящему. Теперь же он воюет неохотно, по принуждению, а он в нашей армии главная сила, на нем все держится».

Бонди С.М., профессор-пушкиновед: «Жалею вновь и вновь о происходящих у нас антидемократических сдвигах, наблюдающихся день ото дня. Возьмите растущий национальный шовинизм. Чем он вызывается? Прежде всего настроениями в армии – антисемитскими, антинемецкими, анти по отношению ко всем нацменьшинствам, о которых сочиняются легенды, что они недостаточно доблестны, и правительство наше всецело идет навстречу этим настроениям армии, не пытаясь ее перевоспитать, менять ее характер.

Самое важное сохранить боеспособность армии, ее боевую готовность сражаться, что же до целей войны, то о них лучше не думать. И создается, таким образом, подобие военной касты, которая естественно не вмещается в рамки демократии.

Для большевиков наступил серьезный кризис, страшный тупик. И уже не выйти им из него с поднятой головой, а придется ползать на четвереньках, и то лишь очень короткое время. За Коминтерном пойдет ликвидация более серьезного порядка... Это не уступка, не реформа даже, целая революция. Это – отказ от коммунистической пропаганды на Западе как помехи для господствующих классов, это отказ от насильственного свержения общественного строя других стран. Для начала – недурно...

Вот вам то первое, творческое, что дали немцы и война с ними...»

факт: люди весьма болезненно реагируют на резкое изменение курса, уступки

Морозов С.Т., журналист, внук фабриканта Саввы Морозова: «Мы все люди пришибленные и задавленные. Никому из нас и в голову не может прийти мысль, что он может законно принимать участие в общественной, политической жизни страны. Между тем ясно, что после войны жизнь в стране должна резко измениться, под влиянием союзников правительство вынуждено будет решительно изменить внутренний курс. Весьма вероятно, что в стране возникнут оппозиционные партии... Мне бы хотелось, чтобы уже сейчас во время войны правительство выступило с обещанием организовать в стране после войны жизнь на других началах. Такое заявление помогло бы нам, оно дало бы каждому сознание, что он борется за улучшение своего положения, за свои собственные интересы».

внук фабриканта Саввы Морозова – и выжил

Голосовкер Я.Э., поэт-переводчик и историк литературы, арестовывался и был судим за троцкистскую деятельность: «Советский строй – это деспотия, экономически самый дорогой и непроизводительный порядок, хищническое хозяйство. Гитлер будет разбит, и союзники сумеют, может быть, оказать на нас давление и добиться минимума свобод...»

Объединяясь на почве общности антисоветских настроений, некоторые враждебные советскому строю элементы среди литераторов делают попытки создать под видом литературных кружков политические группировки, противопоставляя их советской общественности, рассчитывая на завоевание определенных позиций в государстве и выражая надежды на ликвидацию или изменение советского строя.

Такие попытки иллюстрируются следующими примерами:

Кузько П.А., писатель, ранее примыкал к эсерам: «...У меня есть несколько идей, заставляющих меня отыскивать сейчас и подбирать талантливых литераторов, понимающих, что вся сегодняшняя советская литература – чепуха, пакость и гроша ломаного не стоит... Партийные чиновники уничтожили литературу, нужно создавать новую, настоящую литературу, свободно мыслящую и талантливую. Для этого нужны люди... Я жажду людей. А дальше – надо организовать какое-то общество и действовать не через литературных чиновников, а через лиц более высокопоставленных, которые всегда хотят показать свой либерализм. У меня есть сейчас время заняться, так сказать, неким сражением в области литературной идеологии и художественности...

Я не из тех людей, что сейчас уже верят в разгром немцев... Война может обернуться совсем не той стороной, которая сегодня мерещится нашим оптимистам...

…полководцы выдвинут диктатора

Народ помимо [Сталина] выдвинул своих вождей – Жукова, Рокоссовского и других. Эти вожди бьют немцев и после победы они потребуют себе места под солнцем... Кто-либо из этих популярных генералов станет диктатором либо потребует перемены в управлении страной... Вернувшаяся после войны солдатская масса, увидев, что при коллективизации не восстановить сельское хозяйство, свергнет советскую власть... в результате войны гегемония компартии падет и уступит место гегемонии крестьянской партии, которая создаст новую власть и освободит народ от колхозов...

Я прекрасно понимаю, что нельзя сейчас начинать с очень резких высказываний, но мы должны ясно представить себе, что сегодняшняя литература, искажающая, приукрашивающая действительность в угоду власть имущим, должна быть уничтожена как фальшивая и развращающая умы...

В стране накапливаются силы, недовольные войной... Союзники плохо оказывают свое влияние, если бы они нажали по-настоящему, то можно было бы надеяться на кое-какие облегчения, на раскрепощение...

Надо не терять времени... затем, чтобы зацепиться за какое-нибудь место в руководстве. Это очень может пригодиться нам. Надо использовать советскую общественность так, как она использует нас...

Мы должны быть тем новым, что сменит собой сегодняшнюю бюрократическую советскую рухлядь. Мы – это те, кто понимает, что, положим, сегодняшняя литература обюрократизирована и бездушна, кто ясно видит, что сегодняшний аппарат чиновников, сегодняшняя партийная иерархия должны быть уничтожены. Эти все „мы“, понимающие больше, чем все благоустроенные и благомыслящие чиновники, должны на волне военных и послевоенных событий взлететь наверх...

Советской власти нет. Имеется какой-то конгломерат разных устремлений и глава всего. Имеется царь над царством, в котором нет единства... Бесконечное количество чиновников, с которыми надо бороться, бесконечное стадо партийной братии не есть нечто политически целое. Все эти люди давно забыли и наплевали на социалистические, коммунистические идеи...

...Сейчас, кроме фронтовых дел, идут какие-то сдвиги внутри правительства... Нет сомнения, что эти сдвиги пойдут нам, людям предполагающим бороться, на пользу. Правительство будет праветь, а значит – снисходительнее смотреть на то, как ведет себя общество. Именно замешательство, которое произойдет в правительстве в связи с изменением политики, даст нам и многим другим, временно отстраненным людям, поднять голову и напомнить о своем существовании...»

литераторы – индивидуалисты, часто политические идеи воспринимают под углом личного интереса

Колдунов С.А., литератор, дважды арестовывался за антисоветскую деятельность: «Очень плохо то, что в литературе нет группировок... Писатели должны образовывать отдельные группы по признакам общих литературных вкусов и общего мышления. Эти неофициальные группы помогают друг другу, продвигают творчество отдельных писателей.

...Я уверен, что нигде нет такого отсутствия демократизма в литературе, как у нас; нигде, ни в одной стране...»

Шкловский В.Б., писатель, бывший эсер: «Мне бы хотелось сейчас собрать яркое, твердое писательское ядро, как в свое время было вокруг Маяковского, и действительно, по-настоящему осветить и показать войну...

В конце концов мне все надоело, я чувствую, что мне лично никто не верит, у меня нет охоты работать, я устал, и пусть себе все идет так, как идет. Все равно у нас никто не в силах ничего изменить, если нет указки свыше...

Меня по-прежнему больше всего мучает та же мысль: победа ничего не даст хорошего, она не внесет никаких изменений в строй, она не даст возможности писать по-своему и печатать написанное. А без победы – конец, мы погибли. Значит, выхода нет. Наш режим всегда был наиболее циничным из когда-либо существовавших, но антисемитизм коммунистической партии – это просто прелесть...

...Никакой надежды на благотворное влияние союзников у меня нет. Они будут объявлены империалистами с момента начала мирных переговоров. Нынешнее моральное убожество расцветет после войны».

Краснов П.Б., журналист: «...Наше положение далее становится нетерпимым. Обескровленная страна может не выдержать нового натиска гитлеровцев. У меня вся надежда на Англию и Америку, которые нанесут немцам решающий удар. Но очевидно, что и Англия, и Америка не хотят целиком поддерживать сталинское правительство. Они добиваются «мирной революции» в СССР. Одним из ее звеньев является ликвидация Коминтерна. В случае, если Сталин не пойдет на все требования Англии и Америки, они могут бросить Россию в руки Германии, и это будет катастрофой...

Мои симпатии всегда на стороне демократических держав... В случае победы советской власти мне, старому демократу, ученику В.Г.Короленко, остается только одно – самоубийство! Но я искренне надеюсь, что царство тьмы будет побеждено и восторжествует справедливость. Из этих целей я уже сейчас подумываю о необходимости объединения демократических журналистов, т.е. людей, которые могли бы работать в настоящей непартийной печати...

…лишь бы был сломлен деспотический, каторжный порядок

...Я готов терпеть войну еще хоть три года, пусть погибнут еще миллионы людей, лишь бы в результате был сломлен деспотический, каторжный порядок в нашей стране. Поверьте, что так, как я, рассуждают десятки моих товарищей, которые, как и я, надеются только на союзников, на их победу и над Германией, и над СССР...»

Отдельные крупные писатели и поэты занимают неопределенную, выжидательную политическую позицию, не дали за время войны каких-либо значительных произведений, не определили своего отношения к войне с Германией.

В своем близком окружении эти писатели и поэты объясняют свою творческую пассивность во время войны строгостями цензуры, нежеланием «приспосабливаться». Большинство из них стоит на антисоветских позициях.

Так, например:

Федин К.А., писатель, до 1918 года был в плену в Германии, поклонник «немецкой культуры», неоднократно выезжал в Германию и был тесно связан с сотрудниками германского посольства в СССР: «...Все русское для меня давно погибло с приходом большевиков; теперь должна наступить новая эпоха, когда народ не будет больше голодать, не будет все с себя снимать, чтобы благоденствовала какая-то кучка людей (большевиков).

За кровь, пролитую на войне, народ потребует плату, и вот здесь наступит такое... Может быть, опять прольется кровь...

...О Горьком я буду сейчас писать только для денег: меня эта тема уже не волнует и не интересует. Очень обидно получилось у меня с пьесой. Леонов за такую ерунду («Нашествие») получил премию, но это понятно – нужно было поклониться в ножки, он поклонился, приписал последнюю картину, где сплошной гимн [Сталину], вот ему и заплатили за поклон.

Я, конечно, никогда со своей линии не сойду, чего бы это мне ни стоило. Я никому не поклонюсь и подлаживаться не буду...

Я засел за роман, который, кстати сказать, никакого отношения не имеет к современности. Роман этот об одной актрисе. Потому что я хочу быть во всей этой суматошной жизни совершенно нейтральным...

Ничего мы сделать без Америки не сможем. Продав себя и весь свой народ американцам со всеми нашими потрохами, мы только тогда сможем выйти из этого ужаса разрушения... Отдав свою честь, превратившись в нищих и прося рукой подаяния, – вот в таком виде мы сейчас стоим перед Америкой. Ей мы должны поклониться и будем ходить по проволоке, как дрессированные собаки...

...Я очень боюсь, что после войны вся наша литература, которая была до сих пор, будет попросту зачеркнута. Нас отучили мыслить. Если посмотреть, что написано за эти два года, то это сплошные восклицательные знаки... А статья Леонова в „Известиях“ – „Святая ненависть“ – вызывает чувство гадливости и отвращения... Нельзя кричать без конца: „Родина, моя Родина!“ – с надрывом, манерно, как это делает Леонов... Я перечитал рассказ Мопассана „Усы“. Вот как нужно писать о войне – не в лоб, тонко, умно, и это производит огромное впечатление. А у нас так писать не дают возможности...

Нужно ждать, чтобы не попасть впросак» (заявил Федин по поводу своего отказа от редактирования немецкого антифашистского журнала).

кому заявил?

удивительно смело и безнаказанно

Пастернак Б.Л., поэт: «Теперь я закончил новый перевод „Антоний и Клеопатра“ Шекспира и хотел бы встречаться с Риски (британский пресс-атташе) для практики в английском языке.

...Нельзя встречаться, с кем я хочу. Для меня он – человек, иностранец, а никакой дипломат... Нельзя писать, что хочешь, все указано наперед... Я не люблю так называемой военной литературы, и я не против войны... Я хочу писать, но мне не дают писать того, что я хочу, как я воспринимаю войну. Но я не хочу писать по регулятору уличного движения: так можно, а так нельзя. А у нас говорят – пиши так, а не эдак... Я делаю переводы, думаете, от того, что мне это так нравится? Нет, от того, что ничего другого нельзя делать...

У меня длинный язык, я не Маршак, тот умеет делать, как требуют, а я не умею устраиваться и не хочу. Я буду говорить публично, хотя знаю, что это может плохо кончиться. У меня есть имя и писать хочу, не боюсь войны, готов умереть, готов поехать на фронт, но дайте мне писать не по трафарету, а как я воспринимаю...»

Группе писателей, возвращавшихся из Чистополя в Москву, был предоставлен специальный пароход. Желая отблагодарить команду парохода, группа писателей решила оставить им книгу записей. Эта идея встретила горячий отклик... Когда с этим пришли к Пастернаку, он предложил такую запись: «Хочу купаться и еще жажду свободы печати».

«Пастернак, видимо, серьезно считает себя поэтом-пророком, которому затыкают рот, поэтому он уходит от всего в сторону, уклоняясь от прямого ответа на вопросы, поставленные войной, и занимается переводами Шекспира, сохраняя свою „поэтическую индивидуальность“, далекую судьбам страны и народа. Пусть-де народ и его судьбы – сами по себе, а я – сам по себе...»

Асеев Н.Н., поэт. «Взгляды Асеева на современную поэзию – это последовательное отрицание ценности многого из того, что делается сейчас советскими поэтами... – Все заскучнено стремлением к логизированию, к дидактике. Поэзия этих поэтов (Алигер, Долматовского) выполняет ту же функцию, какую могли бы выполнить статья, любая частная проза. – За всем этим в словах Асеева чувствуется некоторое личное раздражение, личная тревожность...»

«...Писать по-настоящему оптимистические стихи я не могу, так как меня не обеспечивают, как нужно, и я – не поэт, а нищий на паперти. Я должен с утра до ночи ходить и клянчить себе пайки. Всюду встречаю бездушие. У нас ведь все забюрократизировано... Приходится обивать пороги всяких сановников... Союза писателей у нас нет. Есть отдельные приспособившиеся, попавшие в тон люди, а настоящим писателям и поэтам хода нет... У нас сознательно обходят и скрывают то, что говорил Маяковский, против чего он боролся всю жизнь – против того, чтобы поэзия была приспособленческой».

Сафонов В.А., писатель, ответственный редактор серии «Великие люди русского народа» в издательстве «Молодая гвардия».

«Сафонов... принадлежит к той группе писателей, которая рассматривает трудности и некоторые тяготы и неполадки военного времени как явления, вызванные не столько войной, сколько обстоятельствами «общего порядка», т.е. политикой советской власти. Он довольно часто указывает на невозможность для писателя серьезно работать в настоящее время, говоря, что серьезный писатель «не может идти на поводу у требований примитивной агитации». Поэтому сам он ничего не пишет и не написал за время войны, если не считать брошюрки о Мичурине и работы над историческим романом о Ермаке, начатой еще до войны... Он с подчеркнутой преднамеренностью не читает ничего из современной литературы и даже как-то гордится своим невежеством в этой области.

...Службу в армии для себя он считает бессмысленной и губительной, так как она подавляет творческую индивидуальность писателя.

...Со страстным нетерпением Сафонов ожидает мира, надеясь, что «после войны наступят разные свободы и будет легче жить и дышать». Он считает, что даже потеря Украины не является достаточным препятствием для заключения мира...»

Глебов А.Г., писатель, исключен из ВКП(б): «...Безвыходно тяжелое положение советских писателей... Печататься негде, платят гроши, на каждом шагу писатель встречает цензурные рогатки... Если бы я знал, что в ближайшие 5–10 лет общая ситуация не изменится, я переквалифицировался бы из писателя хоть в бухгалтера. Своего сына, у которого есть интерес к литературе, я стараюсь всячески отвратить от нее... Давно уже пишу роман „для души“, в котором говорю свободно все, что хочу сказать...»

Кроме того, среди видных писателей отмечаются и другие политические настроения, которые отражают их оценку современного положения.

Приводим наиболее характерные высказывания.

Толстой А.Н., писатель: «Мы уже теперь заботимся о том, чтобы у нас в запасе были людские военные резервы – на тот случай, что, когда война придет к завершению, нам еще придется драться со своими союзниками за дележ и переустройство Европы...

В близком будущем придется допустить частную инициативу – новый НЭП, без этого нельзя будет восстановить и оживить хозяйство и товарооборот...»

Леонов Л.М., писатель: «Я очень обеспокоен последней частью документа (сообщение Совинформбюро от 22.VI.43 г.). Я думаю, что мы стоим на грани отказа союзников от помощи нам... Ответ [Сталина] Рузвельту был явно неудовлетворительным для „Демократий“. Рузвельт, как мне говорили многие, требовал роспуска колхозов, а [Сталин] ответил, что это одна из основ советского строя... Можно было бы пойти на некоторую реорганизацию в сельском хозяйстве, ибо личные стимулы у колхозников еще до войны, и особенно сейчас, очень ослабли...

как Рузвельт мог подобное требовать?

люди питались слухами…

Мы, видимо, раздражаем союзников своей резкостью в постановке вопросов о Польше, Прибалтике, Украине и проч. От всего этого можно было бы в известной мере воздержаться. А то ведь странно: сами же говорим, что без второго фронта нельзя победить Германию, а ведем с этим вторым фронтом рискованную игру...»

Погодин Н.Ф., писатель: «...Страшные жизненные уроки, полученные страной и чуть не завершившиеся буквально случайной сдачей Москвы, которую немцы не взяли 15–16 октября 1941 года, просто не поверив в полное отсутствие у нас какой-либо организованности, должны говорить прежде всего об одном: так дальше не может быть, так больше нельзя жить, так мы не выживем...

У нас что-то неладно в самом механизме, и он нет-нет, да и заедает и скрипит. У нас неладно что-то в самой системе. Что хорошо, то хорошо, и многое у нас отлично, но и плохое у нас предстало такими дозами, что просто не понимаешь, как и когда это могло случиться...»

…самомнение и шовинизм

Сергеев-Ценский С.Н., писатель. «Красной нитью через все его высказывания проходила мысль о том, что вот он – Ценский – старейший русский писатель, художник слова, должен всю жизнь пробиваться сквозь дебри непонимания значения писателя, его роли. Особенно он это относит к советскому периоду, „когда в литературу и журналистику пришло много нерусских людей, жидовствующих эренбургов, которым непонятно значение художника. Они публицисты и того же требуют от остальных литераторов“. Противопоставляя себя «эренбургам», газетчикам, Ценский заявил: – В Москве невозможно было работать, редакции осаждали просьбами написать статью. И как хотелось сказать им, что я писатель, а не журналист, что я занят более важным и нужным делом...

В своей общественной практике Ценский не отступает от этих своих взглядов. Так, со слов поэта Марка Тарловского, когда ЦК партии Казахстана пригласил его редактировать текст письма казахского народа бойцам-казахам, Ценский уклонился от этой работы, заявив, что это не дело писателя...

Говоря о войне, Ценский... заявил, что в результате войны наступит период одичания на долгие годы...»

!!! …здравые рассуждения скептика

Голубов С.Н., писатель, автор романа «Генерал Багратион»: «...После войны все без передыха будут впряжены в реконструкцию хозяйства страны, в штопание прорех... Какие бы то ни было перемены в сторону улучшения жизни, освобождения мысли, творчества у нас исключены, ибо есть инерция власти, раз навсегда установившегося порядка. Власть не в состоянии сделать, если бы она того и захотела, даже маленьких послаблений в общественной жизни и колхозном быте, хозяйстве, ибо это может образовать щель, в которую хлынет все накопившееся недовольство. Просвета в будущем не видно...»

После вызова к тов. [Щербакову] Голубов заявил: «Где еще, кроме как у нас, писателю могут задать такой дикий вопрос: не голодает ли он? Наши требования к жизни настолько снизились, что писателя можно облагодетельствовать пудом картошки и парой штанов... Вот в интересах пропаганды я им понадобился, – меня и обласкали, а не будь этого – никто и никогда не поинтересовался бы мною...»

Довженко А.П., украинский литератор и кинорежиссер: «...Необходимо издать и вообще узаконить у нас всех тех писателей, националистов-эмигрантов, которые не проявили себя на стороне фашистов, чтобы отвоевать их и перетянуть на нашу сторону. Мы бедны, каждое творческое лицо для нас бесценно – зачем нам самих себя грабить?..

…Украинские девушки, полюбившие немцев

……и наказания находившимся на оккупированной территории

Украинские девушки, полюбившие немцев и вышедшие за них замуж, не виноваты в том, что у них нет патриотизма, а виноваты те, кто этого патриотизма в них не сумел воспитать, т.е. мы сами, вся система советского воспитания, не сумевшая пробудить в человеке любви к родине, чувства долга, патриотизма.

Ни о какой каре не может быть речи, должны быть прощены все, если только они не проводили шпионской работы...

Тема обличения порочности советского воспитания, никчемности советского педагога, ошибочности пропаганды и трагических результатов этого должна стать основной темой советского искусства, литературы и кино на ближайшее время...

...Больше всего меня беспокоят потери, ценой которых нам удается наступать. Сил у нас не так много, нам необходимо экономить их и для ведения войны с Германией, и для обороны своего престижа против «союзников» после окончания войны, и поэтому вряд ли есть смысл тратить эти силы в тяжелом наступлении, – не лучше ли продолжать только удерживать рубежи до более благоприятного времени – до зимы или наступления союзников на континенте Европы?..

...Возмущаюсь, почему создали польскую дивизию, а не формируют украинских национальных частей...»

Гладков Ф.В., писатель: «Подумайте, 25 лет советская власть, а даже до войны люди ходили в лохмотьях, голодали... В таких городах, как Пенза, Ярославль, в 1940 году люди пухли от голода, нельзя было пообедать и достать хоть хлеба. Это наводит на очень серьезные мысли: для чего же было делать революцию, если через 25 лет люди голодали до войны так же, как голодают теперь...»

Павленко П.А., писатель, корреспондент газеты «Красная звезда», член ВКП(б): «...Теперь-то уже ясно, что без союзников нам немца не выгнать из России. Наша мощь сильно подорвана... В конечном итоге наша судьба теперь зависит от поведения и доброй воли союзников...»

Сельвинский И.Л., поэт, корреспондент военной газеты на Кубани: «...Настроение в наших частях неважное. Люди устали от войны, немец все еще силен, упорно дерется... Если так дальше пойдет – войне конца не будет...»

Пришвин М.М., писатель: «...Народ... угнетен войной и порядками, ждет конца войны любой ценой. Задача каждого человека сейчас – сохранить всеми средствами свою личную жизнь... Одной из величайших загадок и тайн жизни надо считать следующее явление... Население войны не хочет, порядками недовольно, но как только такой человек попадает на фронт, то дерется отважно, не жалея себя... Я отказываюсь понять сейчас это явление...»

* * *

Писатели, проявляющие резкие антисоветские настроения, нами активно разрабатываются.

По агентурным материалам, свидетельствующим о попытках организованной антисоветской работы, приняты меры активизации разработок и подготовки их к оперативной ликвидации.

Зам[еститель] нач[альника] 3-го отдела 2-го управления НКГБ СССР

майор гос[ударственной] безопасности Шубняков

ЦА ФСБ РФ. Ф. 4. Оп. 1. Д. 159. Л. 168–179. Копия. Машинопись.

составители для полноты картины должны были привести факты этой «активной разработки»

Разговоры в 1944 – для Жданова

№ 18

ИНФОРМАЦИЯ НАРКОМА ГОСУДАРСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ СССР В.Н.МЕРКУЛОВА СЕКРЕТАРЮ ЦК ВКП(б) А.А.ЖДАНОВУ О ПОЛИТИЧЕСКИХ НАСТРОЕНИЯХ И ВЫСКАЗЫВАНИЯХ ПИСАТЕЛЕЙ

31 октября 1944 г.

ЦК ВКП(б) тов. Жданову А.А.

По поступившим в НКГБ СССР агентурным сведениям, общественное обсуждение и критика политически вредных произведений писателей Сельвинского, Асеева, Зощенко, Довженко, Чуковского и Федина вызвали резкую, в основном враждебную, реакцию со стороны указанных лиц и широкие отклики в литературной среде.

Поэт Асеев Н.Н. по поводу своего вызова в ЦК ВКП(б), где его стихи были подвергнуты критике, заявил: «Написанная мною последняя книжка не вышла из печати¹. Меня по этому поводу вызвали в ЦК, где ругали за то, что я не воспитываю своей книжкой ненависти к врагу. Нашли, что книжка получилась вредной... Я, конечно, соглашался с ними, но сам я считаю, что они не правы. Вступать с ними в борьбу я не видел смысла. Мы должны лет на пять замолчать и научить себя ничем не возмущаться. Все равно молодежь с нами, я часто получаю письма от молодежи с фронта, где меня спрашивают: долго ли им еще читать „Жди меня“ Симонова и питаться „Сурковой массой“»².

«Я знаю, что написал те стихи, которые нужны сегодня народу... Надо перетерпеть, переждать реакцию, которая разлилась по всей стране».

«Я продолжаю писать стихи, но я не показываю их. Я не имею права изменять себе, и поэтому эти стихи неугодны».

Оценивая, в связи с этим, состояние советской литературы, Асеев говорит: «В России все писатели и поэты поставлены на государственную службу, пишут то, что приказано. И поэтому литература у нас – литература казенная. Что же получается? СССР как государство решительно влияет на ход мировой жизни, а за литературу этого государства стыдно перед иностранцами».

«Слава богу, что нет Маяковского. Он бы не вынес. А новый Маяковский не может родиться. Почва не та. Не плодородная, не родящая почва...

...Ничего, вместе с демобилизацией вернутся к жизни люди все видавшие. Эти люди принесут с собой новую меру вещей. Важно поэту, не разменяв таланта на казенщину, дождаться этого времени. Я не знаю, что это будет за время. Я только верю в то, что это будет время свободного стиха».

вера в то, что война радикально меняет людей – но не настолько, чтобы человека плуга и избы превратить в человека станка и коттеджа

Писатель Зощенко М.М. считает, что критика и осуждение его повести «Перед восходом солнца» были направлены не против книги, а против него самого.

«Мне было ясно дано понять, что дело здесь не только в повести. Имела место попытка „повалить“ меня вообще как писателя, так как вся моя писательская работа, а не только повесть „Перед восходом солнца“, была осуждена „вверху“».

Зощенко подробно и настойчиво рассказывает, что его повесть до осуждения, якобы, вызывала всеобщее восхищение, ее одобряло руководство Союза советских писателей; академик Сперанский и психиатр Тимофеев согласились с «научными» выводами Зощенко. Некоторые работники аппарата ЦК ВКП(б) разрешили ее печатать, а во время «проработки» большинство этих лиц «предали» его и выступали против книги.

Зощенко дает следующую оценку состояния советской литературы: «Я считаю, что советская литература сейчас представляет жалкое зрелище. В литературе господствует шаблон. Поэтому плохо и скучно пишут даже способные писатели. Нет зачастую у руководителей глубокого понимания задач искусства».

«Творчество должно быть свободным, у нас же – все по указке, по заданию, под давлением». По вопросу о своих планах на будущее Зощенко заявляет: «Мне нужно переждать. Вскоре после войны литературная обстановка изменится, и все препятствия, поставленные мне, падут. Тогда я буду снова печататься. Пока же я ни в чем не изменюсь, буду стоять на своих позициях. Тем более потому, что читатель меня знает и любит».

По полученным из Ленинграда сведениям, Зощенко, внешне подчеркивая стремление перестроить свое творчество на актуальные темы, продолжает писать и выступать перед слушателями с произведениями, отражающими его пацифистское мировоззрение (рассказы «Стратегическая задача», «Щи» и др.).

Писатель Чуковский К.И. по поводу своей сказки «Одолеем Бармалея» заявил, что еще год тому назад президиум Союза советских писателей дал хорошую оценку книге, потому что это – настоящее произведение детской литературы, и ему непонятно резкое изменение отношения к ней³.

Положение в советской литературе Чуковский определяет с враждебных позиций: «...В литературе хотят навести порядок. В ЦК прямо признаются, что им ясно положение во всех областях жизни, кроме литературы. Нас, писателей, хотят заставить нести службу, как и всех остальных людей. Для этого назначен тупой и ограниченный человек, фельдфебель Поликарпов. Он и будет наводить порядок, взыскивать, ругать и т.д. Тихонов будет чисто декоративной фигурой...

В журналах и издательствах царят пустота и мрак. Ни одна рукопись не может быть принята самостоятельно. Все идет на утверждение в ЦК, и поэтому редакции превратились в мертвые, чисто регистрационные инстанции. Происходит страшнейшая централизация литературы, ее приспособление к задачам советской империи».

«В демократических странах, опирающихся на свободную волю народа, естественно, свободно расцветают искусства. Меня не удивляет то, что сейчас произошло со мной. Что такое деспотизм? Это воля одного человека, передоверенная приближенным. Одному из приближенных я не понравился. Я живу в антидемократической стране, в стране деспотизма и поэтому должен быть готовым ко всему, что несет деспотия».

«По причинам, о которых я уже говорил, т.е. в условиях деспотической власти, русская литература заглохла и почти погибла. Минувший праздник Чехова, в котором я, неожиданно для себя, принимал самое активное участие, красноречиво показал, какая пропасть лежит между литературой досоветской и литературой наших дней. Тогда художник работал во всю меру своего таланта, теперь он работает, насилуя и унижая свой талант.

Зависимость теперешней печати привела к молчанию талантов и визгу приспособленцев – позору нашей литературной деятельности перед лицом всего цивилизованного мира.

...Всей душой желаю гибели Гитлера и крушения его бредовых идей. С падением нацистской деспотии мир демократии встанет лицом к лицу с советской деспотией. Будем ждать».

Узнав о том, что в журнале «Новый мир» не пойдут его «Воспоминания о Репине», Чуковский возмущенно заявил: «Я испытываю садистическое удовольствие, слушая, как редакции изворачиваются передо мной, сообщая, почему не идут мои статьи. За последнее время мне вернули в разных местах 11 принятых, набранных или уже заверстанных статей. Это – коллекция, которую я буду хранить. Когда будет хорошая погода, коллекция эта пригодится как живой памятник изощренной травли... Писатель Корней Чуковский под бойкотом... Всюду ложь, издевательство и гнусность».

да, заслуженные могли себе позволить выговориться

Писатель К.А.Федин, в связи с появлением в свет и критикой его последней книги «Горький среди нас», говорил: «До меня дошел слух, будто книгу мою выпустили специально для того, чтобы раскритиковать ее на всех перекрестках. Поэтому на ней нет имени редактора – случай в нашей литературной действительности беспрецедентный.

Если это так, то ниже, в моральном смысле, падать некуда. Значит, я хладнокровно и расчетливо и, видимо, вполне официально был спровоцирован.

Одно из двух. Если книга вредна, ее надо запретить. Если она не вредна, ее нужно выпустить. Но выпустить для того, чтобы бить оглоблей вредного автора, – этого еще не знала история русской литературы».

По поводу статьи в «Правде», критиковавшей его книгу⁴, Федин заявляет:

«Юрий Лукин, написавший статью под суфлера, формально прав. Под формальной точкой зрения я разумею точку зрения нашего правительства, которая, вероятно, прогрессивна в деле войны, понуждая писателей служить, как солдат, не считаясь с тем, что у писателей, поставленных в положение солдат, ружья не стреляют. Ведь это извечный закон искусства: оно не терпит внешнего побуждения, а тем более принуждения.

Смешны и оголенно ложны все разговоры о реализме в нашей литературе. Может ли быть разговор о реализме, когда писатель понуждается изображать желаемое, а не сущее?

Все разговоры о реализме в таком положении есть лицемерие или демагогия. Печальная судьба литературного реализма при всех видах диктатуры одинакова.

Реалистические портреты Ремизова и Сологуба толкуются как искажение действительности. Даже о далеком прошлом нельзя писать реалистически, а то, что требует Лукин, – явно инспирировано; это требование фальсификации истории.

Горький – человек великих шатаний, истинно русский, истинно славянский писатель со всеми безднами, присущими русскому таланту, – уже прилизан, приглажен, фальсифицирован, вытянут в прямую марксистскую ниточку всякими Кирпотиными и Ермиловыми.

Хотят, чтобы и Федин занялся тем же!»

Свое отношение к современным задачам советской литературы Федин выражает следующим образом: «Сижу в Переделкино и с увлечением пишу роман, который никогда не увидит света, если нынешняя литературная политика будет продолжаться. В этом писании без надежды есть какой-то сладостный мазохизм. Пусть я становлюсь одиозной фигурой в литературе, но я есть русский писатель и таковым останусь до гроба – верный традициям писательской совести...

...Не нужно заблуждаться, современные писатели превратились в патефоны. Пластинки, изготовленные на потребу дня, крутятся на этих патефонах, и все они хрипят совершенно одинаково.

Леонов думает, что он какой-то особый патефон. Он заблуждается. „Взятие Великошумска“ звучит совершенно так же, как „Непокоренные“ [Б.Л.Горбатова] или „Радуга“ [В.Л.Василевской]. На музыкальное ухо это нестерпимо.

Пусть передо мной закроют двери в литературу, но патефоном быть я не хочу и не буду им. Очень трудно мне жить. Трудно, одиноко и безнадежно».

Кинорежиссер Довженко А.П., внешне соглашаясь с критикой его киноповести «Украина в огне», в завуалированной форме продолжает высказывать националистические настроения. Довженко во враждебных тонах отзывается о лицах, выступавших с критикой его повести, особенно о т. Хрущеве и руководителях Союза советских писателей Украины, которые, по его словам, до обсуждения киноповести в ЦК ВКП(б) давали ей положительную оценку.

«Я не политик. Я готов признать, что могу делать ошибки. Но почему у нас делается так, что сначала все говорят – „хорошо, прекрасно“, а потом вдруг оказывается чуть ли не клевета на советскую власть».

«Я не в обиде на Сталина и на ЦК ВКП(б), где ко мне всегда хорошо относились. Я в обиде на украинцев – люди, имевшие мужество в лицо Сталину подбрасывать на меня злые реплики после всего их восхищения сценарием, – эти люди не могут руководить войной и народом. Это мусор».

После вызова в ЦК ВКП(б) Довженко усиленно работал над новыми сценариями о Мичурине и об Украине, замкнулся и тщательно уклонялся от встреч с украинскими работниками литературы и искусства. По агентурным данным, в своем новом сценарии об Украине он пытается освободиться от свойственных ему националистических концепций, однако это ему удается с трудом.

Поэт Сельвинский И.Л. в связи с обсуждением в Секретариате ЦК ВКП(б) его стихотворения «Кого баюкала Россия» заявил: «Я не ожидал, что меня вызовут в Москву для проработки. Стихотворение „Кого баюкала Россия“ для меня проходящее. Я ожидал, что наконец меня похвалят за то, что я все же неплохо воюю. За два года получил два ордена и представлен к третьему.

Меня вызывали в ЦК, ругали не очень, сказали, что я молодой коммунист, ничего, исправлюсь. Я думаю, что теперь меня перестанут прорабатывать, не сразу, конечно, а через некоторое время...

Мне очень не везет уже 15 лет, со времени „Пушторга“. Бьют и бьют. На особый успех я не надеюсь. Видно такова уж моя писательская биография».

Обобщая свои мысли о положении в советской литературе, Сельвинский говорит: «Боюсь, что мы – наша сегодняшняя литература, как и средневековая, – лишь навоз, удобрение для той литературы, которая будет уже при коммунизме.

...Сейчас можно творить лишь по строгому заказу, и ничего другого делать нельзя...

На особое улучшение (в смысле свободы творчества) после войны для себя я не надеюсь, так как видел тех людей, которые направляют искусство, и мне ясно, что они могут и захотят направлять только искусство сугубой простоты».

Последнее время Сельвинский усиленно работает над исторической поэмой и заявляет о своем стремлении занять ведущее место в советской литературе.

Обсуждение и критика в печати произведений указанных выше авторов вызвали широкие отклики в среде писателей и послужили поводом к обобщающим оценкам современного состояния и задач советской литературы.

Ряд писателей положительно реагирует на критику политически вредных произведений и осуждает творческие позиции их авторов.

…мнение с другой стороны

Писатель Леонов Л.М.: «Книга Федина о Горьком плохая. Недопустимо опубликование писем и высказываний Горького без учета, что это в итоге исказит образ Алексея Максимовича. Горький не сразу стал тем писателем и учителем жизни, которого высоко чтит советская страна. И бестактно сейчас, в интересах личной писательской биографии, публиковать то, что было сказано Горьким совсем в другое время, на иной стадии нашей общественной и литературной жизни.

У меня тоже есть письма Горького, воспоминания о беседах с ним, но я не предаю и не предам этот материал гласности в интересах сохранения в народе цельного образа великого писателя, пришедшего к полному единению со своим народом, с партией, с советским государством».

Писатель Сергеев-Ценский С.Н. на заявление одного из писателей о невозможности создавать реалистические произведения в условиях советской действительности сказал: «Подлинный писатель всегда, при всех препятствиях, проявит себя, свой талант. Реализм – это вовсе не все, без разбору, подробности жизни, какие наблюдает писатель. Писатель находит нужную дистанцию для изображения и показывает основное в жизни. Раньше, до революции, существовала власть денег, страсть к накоплению и рабство нестойких писателей перед модой, перед требованиями публики, искавшей острых, скажем, половых проблем. Настоящий писатель был тогда в меньшинстве, – это заставляло меня жить в уединении и быть раньше всего художником. Теперь есть возможность писать и печатать, и я этому пример».

Драматург Волков И.Д.: «Федина критиковали слабо, о его книге можно было бы написать сильнее. У нее два больших порока. Во-первых, с каждой страницы веет высокомерным отношением автора к советской власти, а, во-вторых, автор разделяет жизнь и литературу и старается доказать, что литература может развиваться своими самостоятельными, независимыми от жизни страны путями. Взгляд этот абсолютно ошибочен и вреден. Возмутительно то, что себя и „Серапионовых братьев“ Федин как бы противопоставляет всей остальной литературе СССР, и не только литературе, но и общественно-политической жизни государства».

Писатель Нилин П.Ф.: «Федин – не настоящий писатель, его писательская работа – имитация, повторяющая идеи и мысли чуждых нам заграничных писателей. Федин как-то без основания, вдруг, занял у нас место „великого русского писателя“, он страдает преувеличенным самомнением и ничего не дал созвучного нашей эпохе. Он – ложно революционный, а не народный писатель...»

Отдельные писатели, считая правильным осуждение произведений Асеева, Зощенко, Федина и других, выражают резкое недовольство системой руководства литературой, осуществляемого, по их мнению, некомпетентными лицами, отсутствием авторитетных указаний в области направления творчества, строгостью цензуры и неудовлетворительной воспитательной работой среди писателей.

Литературный критик Лежнев И.Г.: «Наша литература ограничена определенными историческими условиями – международными, внутриполитическими. Эти условия не позволяют развернуть искусство, подобное искусству прошлого, с его критикой и проповедничеством. Это следует признать как неизбежное. Может ли в условиях вышеотмеченных развиваться наша литература? Да, может. Однако она введена в круг более узкий и более ограниченный, нежели тот большой историко-социальный круг.

Малый круг определяется деятельностью Управления агитации и пропаганды. Когда Александров выступал на пленуме, он призывал писателей глядеть дальше и видеть больше, чем обычный интеллигент. Однако практически это не осуществляется. Всякая попытка заглянуть вперед ограничивается и пресекается тем же Александровым.

Я говорю не о тех враждебных книгах, которые были осуждены, я говорю о другом. Сейчас многие писатели дезориентированы. Всеволод Иванов говорил мне, что писать невозможно, так как „нет камертона“. Он готов идти с партией, но он привык получать указания, а не дубину.

Вместо того, чтобы объяснить писателю, в чем смысл событий и какие проблемы нужно ставить, его дергают и фактически помогают антипартийным двуруким людям.

Получается, что враждебная книжка, вроде книги Федина, может выйти в свет, а партийная критика на эту книгу появиться не может. (Лежнев имеет в виду свою статью о книге Федина, не пропущенную в газете „Литература и искусство“.)

Нам не дают развивать критику. Писателю нужно доверять, если от него хотят чего-либо добиться. А этого доверия нет. Наши центральные газеты и журналы печатают критические разборы вредных книг, но ведь это статьи извне, а не критиков. Они исходят не из писательской среды.

Произносятся патетические речи на собраниях, писателей зовут писать, но ведь над этими речами смеются, потому что знают – в ЦК всякое свежее слово задержат. В результате люди устают от битья, перестают писать и разлагаются.

В этом я вижу главную причину того, что наша литература не развивается. Она и не может развиваться в этом узком круге, который ее душит. Люди боятся писать, потому что их могут „проработать“.

Растет какая-то беспартийщина. Всякое слово о классовой борьбе приходится протаскивать контрабандой».

Писатель Эрлих А.И.: «Наши последние провалы на литературном фронте – прямой результат того, что в редакциях сидят люди низкого уровня. Хорошее произведение не может пробить себе дорогу, потому что редакторы не в состоянии его оценить, они мыслят штампами, находятся в плену у шаблона. Не умея самостоятельно мыслить и не полагаясь на себя, они идут на поводу у громких имен и потому зачастую печатают халтуру, политически недоброкачественную дребедень, если она подписана более или менее апробированным именем – например, Зощенко.

Я выражаю твердую уверенность, что с окончанием войны все эти люди, которым сейчас Управление пропаганды ЦК доверило руководство литературой и печатью, будут сметены, – следа от них не останется. Им придут на смену новые люди, талантливые, смелые, понимающие, политически твердые».

Писатель Вирта Н.Е.: «Писателю сейчас ставятся очень большие преграды в цензурном отношении, творчество писателя чересчур зависит от случайного мнения тех или иных лиц. Я не согласен, когда на страницах центральных газет появляется сразу убийственный приговор тому или иному писателю. Считаю, что такая критика не нужна и подчас даже вредна. Лица, которые пишут подобные отзывы, являются мало компетентными судьями и во всяком случае плохими критиками».

Писатель Лидин В.Г.: «Совершаются грандиозные дела. Нашим вождям не до литературы, не до наших личных судеб, не до того, что в могучей стране литератор не обеспечен заработком и служит литературе как подвижник.

Но я мечтаю о том, что когда-нибудь Сталин позовет писателей для душевного разговора. Только выйдет ли разговор? Шагинян в качестве партийной неофитки произнесет трактат с цитатами из Маркса, а Павленко скажет, что все мы, советские писатели, не стоим ломаного гроша. Плохо то, что под гнетом РАППа, в бюрократических методах работы Союза писателей мы потеряли великий дар литератора – дар откровенности».

…писателей - не более полутораста человек

«Население в нашей стране 180 миллионов, писателей действительно пишущих – не более полутораста человек. При таком позорном для нас соотношении, говорящем о низком уровне гуманистической культуры, партия, казалось бы, как зеницу ока должна беречь свой крохотный золотой фонд. А сколько за годы войны выведено писателей из строя, сколько совершено моральных убийств! Я не говорю о Чуковском, за которым, возможно, водятся политические грехи. Но вот Зощенко, написавший одну плохую повесть... Достаточная ли это причина, чтобы человеку переломить хребет, похоронить его морально, ославить на весь мир?.. Нет, литературу у нас не любят. С писателями обращаются как с принципиальными врагами или поденщиками, казня их лютой казнью за всякую вольную или невольную ошибку.

Литературу можно поднять, предоставив ей относительную независимость в рамках советской идеологии и вернув писателям чувство собственного достоинства. Вернуть же его – это значит вывести писателей из такого положения, когда любая статья в „Правде“ категорически определяет ту или иную судьбу писателя. Писатель не должен быть беззащитным перед лицом критики...»

Несколько своеобразную позицию занимает писатель Илья Эренбург, осуждающий антивоенные стихи Асеева и одновременно высказывающий недовольство существующей системой цензуры и критики: «Нам придали большое значение и за нами бдительно следят. Вряд ли сейчас возможна правдивая литература, она вся построена в стиле салютов, а правда – это кровь и слезы.

Очень показательна история с Зощенко, Сельвинским, Чуковским, Фединым. В ней виден административный произвол. Другое дело Асеев, он написал во время войны антивоенные вещи, и ему за это влетело.

Однако случаи с Зощенко, Сельвинским, Чуковским, Фединым иное. Они носят очень грубую форму. Лет десять назад обо мне могли писать самые отрицательные статьи, называть буржуазным писателем и одновременно печатать. Ныне другое – раз Зощенко или Чуковский уничтожены в «Правде» или «Большевике», их уже никто не печатает, и это ставит писателей в страшное положение общественного остракизма без видимой вины.

Мы, писатели, предали искусство и пошли на время войны в газету. Это была общественная необходимость, жертва, но этого никто не оценивает. С писателями обращаются черт знает как.

Я – Эренбург, и мне позволено многое. Меня уважают в стране и на фронте. Но и я не могу напечатать своих лучших стихов, ибо они пессимистичны, недостаточно похожи на стиль салютов. А ведь война рождает в человеке много горечи. Ее надо выразить».

За последнее время поступают сведения в отношении писателя Гладкова Ф.В., свидетельствующие о наличии у него антипартийных взглядов на положение советской литературы и перспективы ее развития.

Так, Гладков говорит: «В моей „Клятве“ все, что было от писательских размышлений, от политической мысли, от художественного образа, – все выброшено. И не цензурой, а там, „наверху“, чиновниками Александрова. Я не могу и не хочу быть участником прикладной литературы, а только такая литература сейчас легальна... Мы, старые большевики, всегда боролись за свободу творческой жизни пролетариата. Но теперь старые большевики не в моде, революционные принципы их неугодны... Трудно писать. Невыносимо трудно. А главное – поговорить не с кем. Исподличались люди...»

«В свое время профессия писателя понималась как „служение“, теперь она воспринимается как казенная служба. Писательский труд используется для голой агитации; оценки литературного произведения по его художественным достоинствам не существует; искусственно создается литературная слава людям вроде Симонова и Горбатова, а настоящие писатели в тени».

«Отсутствие творческих интересов и равнодушие писателей друг к другу объясняются взглядом руководящих товарищей на литературу как на подсобное хозяйство в политике. Литература лишена всякой самостоятельности и поэтому потеряла жизнедеятельность. Художники влачат жалкое, в творческом смысле, существование; процветают лакеи, вроде Катаева или Вирты, всякие шустрые и беспринципные люди...Совершенно губительна форма надзора за литературой со стороны ЦК партии, эта придирчивая и крохоборческая чистка каждой верстки журнала инструкторами и Еголиным... Уже не говоря о том, что это задерживает выход журналов, нивелирует и выхолащивает литературу, это, к тому же, не спасает от ошибок (пример с повестью Зощенко)... Такая практика должна быть сломана, если товарищи хотят, чтобы наш Великий Союз имел если не великую, то хотя бы большую литературу.

Я не тешу себя иллюзиями относительно перемен в литературном деле. Все мы – навоз для будущих литературных урожаев. Литература встанет на ноги только через 20–30 лет. Это произойдет, когда народ в массе своей, при открытых дверях за границу, станет культурным. Только тогда чиновники будут изгнаны с командных постов... Бедственно положение писателя, очевидца и участника грандиозных событий, у которого, тем не менее, запечатан рот, и он не может высказать об этих событиях своей писательской правды... Литература видела на своем веку Бенкендорфов всех мастей и все-таки осталась жива. Минует ее и наше лихолетье...»

…теперь писателей не пускают к Сталину

«Обо всем этом должны знать наверху, но там не знают. Было время, когда писатели – и я в том числе – разговаривали со Сталиным о литературе, а теперь к нему не пускают, и даже письма писателей не доходят до него».

Антисоветски настроенные элементы из числа писателей критику и осуждение вредных произведений, а также положение в советской литературе оценивают с враждебных позиций, заявляя, что в условиях советской действительности литература существовать и развиваться не может.

Поэт Уткин И.П.: «Руководство идеологической областью жизни доверено людям не только не любящим мысли, но равнодушным к ней.

Все поэты похожи друг на друга, потому что пишут политическими формулами. Образ изгоняется потому, что он кажется опасным, ведь поэтический образ – это не таблица умножения.

Я неугоден, потому что иду собственной поэтической дорогой и не поступаюсь своим достоинством. Они хотели бы сделать из советской поэзии аракчеевские поселения, где всяк на одно лицо и шагает по команде. Я как поэт на шагистику не способен и поэтому опасен: ведь за мной стоит широкий читатель, до сердца которого я легко дохожу. Этот читатель думающий, а поэтому тоже опасный, конечно, с точки зрения партийного бюрократа.

Управление литературой, управление поэзией! Поэзией нельзя управлять, для нее можно создавать благоприятные условия, и тогда она цветет, но можно надеть на нее смирительную рубашку, и тогда она есть то, что печатается в наших журналах. Она обращается в казенную свистульку.

При проработке Федина „мясорубка“, кажется, испортилась. Что-то не сделали из Федина котлету. Вишневский и Тихонов даже его хвалили. А после всего устроили банкет и пили с Фединым за его здоровье. Я рассматриваю такое поведение как носоутиранье „Правде“.

А может быть, решили, ввиду безрезультатности массового кровопускания, применявшегося к Чуковскому, Асееву и Зощенко, отказаться от этого впредь и пробуют иначе разговаривать. Все равно нас не исправишь. Они не могут, как мы, а мы не хотим, как они. Ну и что они с нами сделают? Печатать не будут? – все равно не платят! Кормить не будут? – будут, им невыгодно, чтобы мы издыхали»⁵.

Писатель Шкловский В.Б.: «В литературе, особенно в военной журналистике, подбираются кадры людей официально-мыслящих, готовых написать под диктовку. Существует болезнь свежей мысли. Даже Эренбург мне жаловался, что установки становятся все более казенными».

«Проработки, запугивания, запрещения так приелись, что уже перестали запугивать, и люди по молчаливому уговору решили не обращать внимания, не реагировать и не участвовать в этом спектакле. От ударов все настолько притупилось, что уже не чувствительны к ударам. И в конце концов, чего бояться? Хуже того положения, в котором очутилась литература, уже не будет. Так зачем стараться, зачем избивать друг друга – так рассудили беспартийные и не пришли вовсе на Федина. Вместо них собрали служащих Союза [советских писателей] и перед ними разбирали Федина, и разбирали мягко, даже хвалили, а потом пошли и выпили и Федина тоже взяли с собой.

Союз стал мертвым, все настолько омертвело, что после Асеева, после Зощенко, после Сельвинского, после Чуковского – Федин уже не произвел действия. Довольно! Хватит! Надоело! Можно и не пойти – так почувствовали люди и не пошли. С проработками больше не выйдет. Пусть придумывают другое».

Драматург Погодин Н.Ф.: «В книге Федина много ценных мыслей и высказываний, она должна быть настольной книгой каждого писателя. Самое ценное в ней – мысль автора: „Надо слушать, но не слушаться“. Это книга, утверждающая право художника мыслить и писать, о чем он хочет, не считаясь с „указками“».

Писатель Голубов С.Н.: «Критики у нас нет и быть не может, так как никто не позволит вам создавать какие-то концепции, хотя бы и философские. Сейчас невыносимо душно стало. Сидим, как в темном погребе. Так придушили, что дальше некуда. Когда у нас были военные неудачи, то власти порастерялись, идейно люди разбрелись кто куда, и никто нами особенно не интересовался. Ну а теперь мы побеждаем, и люди эти начинают снова собираться воедино, и идеология появилась прежняя – классовая борьба и все такое...»

Писатель Шпанов Н.Н.: «Я сознательно не беру в пьесе („Слово чести“) действительно живших лиц, потому что не хочу идти путем подделки. Это и противно, да и хлопот не оберешься... Мы живем среди лжи, притворства и самого гнусного приспособленчества. Литературой управляют кретины, и за каждую свою строчку приходится драться с пеной на губах».

Писатель Кассиль Л.А.: «Все произведения современной литературы – гниль и труха. Вырождение литературы дошло до предела. Союз писателей надо немедленно закрыть, писателям же предоставить возможности собираться группами у себя на квартирах и обсуждать написанное сообразно своим творческим симпатиям и взглядам. Это – единственный путь...»

По полученным агентурным данным, чуждые советской идеологии произведения писателей Сельвинского, Асеева, Зощенко, Чуковского, Федина и Довженко нашли одобрение среди антисоветски настроенных студентов литературного института Союза писателей, которые превращают осужденные произведения в «шедевры» современной литературы, отвергают принципы социалистического реализма и пытаются разрабатывать «новые теории» развития литературы и искусства.

Народный комиссар

государственной безопасности Союза ССР Меркулов

Опубликовано: Родина. 1992. № 1. С. 92–96.

страшное окончание…

Справка о Зощенко

№ 19

СПРАВКА 2-го ГЛАВНОГО УПРАВЛЕНИЯ МИНИСТЕРСТВА ГОСУДАРСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ СССР О ПИСАТЕЛЕ М.М.ЗОЩЕНКО¹

10 августа 1946г.

Зощенко Михаил Михайлович, 1895 года рождения, уроженец г. Полтавы, беспартийный, русский, из дворян, быв[ший] штабс-капитан царской армии, член Союза советских писателей, орденоносец. Постоянно проживает в гор. Ленинграде.

В своей автобиографии Зощенко пишет, что он родился в семье художника, отец его происходит из дворян.

В 1913 году окончил гимназию, поступил на юридический факультет университета; в начале 1915 года ушел из университета на фронт, где и пробыл вплоть до весны 1919 года – сначала в царской армии, потом в гражданскую войну в Красной армии. На фронте был ранен и отравлен газами. В апреле 1919 года вследствие болезни сердца был освобожден от военной службы, после чего в течение 3 лет переменил до 10 профессий. Был агентом Уголовного розыска – Ораниенбаум, инструктором по кролиководству и куроводству – Маньково, Смоленской губернии, телефонистом пограничной охраны, милиционером (Лигово) и т.д. В 1921 году начал писать рассказы. Первый рассказ был напечатан в декабре 1921 года в «Петербургском Альманахе».

На протяжении ряда лет Зощенко характеризуется как писатель с антисоветскими взглядами, критикующий политику партии в области искусства и литературы.

Зощенко до последнего времени в своей творческой деятельности остается в стороне от советской действительности, не принимая участия в создании литературных произведений, отражающих нашу современность.

В прошлом (1921 г.) Зощенко являлся членом литературного содружества «Серапионовы братья» – группировки, вредной по своему идеологическому характеру. В выпущенном в 1921 году «Манифесте» этой группы говорилось: «В эпоху регламентации и установления казарменной жизни, создания железного и скучного устава, мы вынуждены организоваться. Нас атакуют и справа, и слева.

У нас спрашивают, с кем мы – с монархистами, с эсерами или с большевиками? Мы – ни с кем, мы просто русские... Нас ни одна партия в целом не удовлетворяет. Искусство не имеет общественной функции. Общественная функция убивает искусство, убивает талант. Мы пишем не для пропаганды...»

В этот период Зощенко является автором антисоветских рассказов, которые читались в близких ему литературных кругах.

Зощенко постоянно высказывает свое враждебное отношение к советской цензуре, жалуясь на невозможность заниматься творческой работой.

Еще в 1927 году он заявил: «Мы беззубые юмористы, нам не позволяют трогать существенные вопросы. Всякая критика запрещена, непременное требование идеологии лишает возможности объективно отражать быт и жизнь».

В 1940 году по этому вопросу Зощенко говорил: «Я совсем не знаю, о чем я должен и могу писать, напишешь резко – не пропустят, а написать просто – мне трудно. Я вижу сплошные неполадки вокруг... Рабочие и служащие не заинтересованы в своей работе, да и не могут быть заинтересованы, так как для этого им должны платить деньги, на которые они могли бы существовать, а не прикреплять их к работе... Вообще впечатление такое, точно мозг всех учреждений распался, так как большинство хороших руководящих работников изъято, а новых нет».

В 1942 году, во время наступления немецких войск, Зощенко высказывал неверие в победу Советского Союза в войне с Германией.

В 1943 году Зощенко была написана книга «Перед восходом солнца», в которой показал советскую действительность в вульгарно-обывательских тонах. Советские люди изображены им, как нравственно уродливые, мелкие и корыстные. Это произведение было осуждено литературной критикой и общественностью как идеологически вредное.

Зощенко М.М. считал, что критика и осуждение его повести «Перед восходом солнца» была направлена не против книги, а против него самого.

Зощенко рассказывал, что его повесть, якобы, вызывала всеобщее восхищение, ее одобряло руководство Союза советских писателей, академик Сперанский, психиатр Тимофеев согласились с его «научными» выводами Зощенко². Некоторые работники аппарата ЦК ВКП(б) разрешили ее печатать, а во время «проработки» большинство этих лиц «продали» его и выступили против книги.

В этой связи Зощенко давал следующую оценку состояния советской литературы: «Я считаю, что советская литература сейчас представляет жалкое зрелище. В литературе господствует шаблон. Поэтому плохо и скучно пишут даже способные писатели. Нет зачастую у руководителей глубокого понимания задач искусства». «Творчество должно быть свободным, у нас же – всё по указке, по заданию, под давлением».

По вопросу о своих планах на будущее Зощенко заявляет: «Мне нужно переждать. Вскоре после войны литературная обстановка изменится и все препятствия, поставленные мне, падут. Пока же я ни в чем не изменюсь, буду стоять на своих позициях. Тем более потому, что читатель меня знает и любит».

В 1944 году Зощенко возвратился в Ленинград на постоянное местожительство. Здесь им был написан цикл рассказов «О войне», по содержанию политически ошибочных. Внешне подчеркивая стремление перестроить свое творчество на актуальные темы, Зощенко продолжает писать и выступать перед слушателями с произведениями, отражающими его пацифистское мировоззрение (рассказы «Стратегическая задача», «Щи» и др.).

Творчество Зощенко в последний период времени ограничивается созданием малохудожественных комедий, тенденциозных по своему содержанию: «Парусиновый портфель», «Очень приятно».

В настоящее время Зощенко продолжает критиковать строгость цензурного режима, отсутствие условий для подлинного творчества. Зощенко имеет довольно обширный круг связей среди писателей Москвы и Ленинграда.

По Ленинграду близок с писателями Слонимским, Кавериным и Н.Никитиным (бывшими членами литературной группировки «Серапионовы братья»).

Начальник отдела

2-го Глав[ного] управ[ления] МГБ СССР Шубняков

РЦХИДНИ. Ф. 17. On. 125. Д. 460. Л. 18–20. Подлинник. Машинопись. Опубликовано: Неизвестная Россия. XX век. Вып. 1. М. 1992. С. 137–140; Исторический архив. 1992. № 1. С. 137–139.

Выпуск № 4.2001

СТАЛИН УМЕР!

Из надзорных производств Прокуратуры и Верховного суда СССР по делам об антисоветской агитации и пропаганде

В.А.Козлов, С.В.Мироненко, О.В.Эдельман

Введение

Публикуемые документы рассказывают о тайных страницах «всенародного прощания с Вождем». За несколько дней до официального сообщения слухи о его болезни и смерти распространились по стране и стоили поломанной жизни немалому количеству людей – всем, кто, по сведениям тайной полиции, отреагировал на «трагедию века» не так или не совсем так, как предписывала официальная пропаганда. Радоваться было нельзя. В автобиографической повести А.Д.Синявского «Спокойной ночи», написанной уже в эмиграции, в Париже в 1983 г., описан эпизод встречи с другом в день первого сообщения о болезни Сталина. Друзья заперлись на ключ, обнялись, поцеловались и молча разошлись¹. Но и огорчаться тоже следовало с осторожностью – не дай бог, скажешь что-нибудь не то. Священную фигуру почившего Вождя Народов могли оскорбить не только боязливая радость или вслух высказанная надежда на улучшение жизни, но даже простые и искренние оговорки.

Величественная картина народного прощания с генералиссимусом, созданная официальной пропагандой весной 1953 г., так и не вошла в коммунистические учебники истории. Осталась народная молва и смутные воспоминания о том, что множество людей восприняли смерть Сталина как личную драму. Этот «народный сталинизм» опирался на то, что, как писал впоследствии в жалобе один из осужденных при Хрущеве за «антисоветский сталинизм», «вся сознательная жизнь у меня проходила тогда, когда Первым секретарем ЦК был Сталин. Все достижения в мирное и военное время, художественные произведения, идеологическое воспитание были связаны с именем Сталина. Позволю себе сказать, что так было не со мной одним. Когда Сталин умер, я видел слезы на глазах многих людей. Причем слезы не показные, а идущие от чистого сердца»².

Люди боялись смутных времен, боялись, что без великого руководителя страна станет «жертвой империалистов и поджигателей войны». Но беспокоили и гораздо более земные тревоги. Как бы не передрались между собой преемники Сталина, как бы не вылилась возня в Кремле в новые политические чистки и борьбу с крамолой. Многие люди, особенно москвичи, долгие годы помнили о тех тревожных мартовских днях и иногда рассказывали о том, что происходило в Москве, друзьям и знакомым. Но писать о похоронах Сталина, точнее говоря публиковать написанное на эту тему было категорически запрещено.

Воспоминания о тех днях стали публиковать только в последние годы³. Главное, что вспоминают, – охватившую всех тревогу, потребность выразить каким-то образом особый трагизм момента и, наконец, все ту же толчею, неразбериху, столпотворение, жертвы, сопровождавшие прощание со Сталиным.

(Распространять слухи об этом событии было опасно. А.А.Цивилев, например, поплатился за то, что 9 марта иронически описал прощание с Вождем своим собеседникам: «когда гроб с телом был установлен в Колонном зале Дома Союзов, всем хотелось посмотреть, после этой толкучки собрали 2 машины галош и повезли продавать»⁴. Реабилитирован А.А.Цивилев был лишь в феврале 1955 г.)

Конечно, было бы соблазнительно увидеть в мартовских событиях некий особый смысл – кровавое прощание Сталина с народом, что-то вроде сакраментального «мертвый хватает живых». На деле ничего кроме растерянности властей и обычной российской безалаберности за происшедшим во время прощания с телом диктатора не было. А главное, уже безо всякой символики и патетики, можно утверждать, что Вождь Народов даже смертью своей сумел спровоцировать репрессии – незначительные на фоне миллионных жертв, уже принесенных во «благо социалистического строительства», но зато ставшие связующим звеном между старым и новым, послесталинским, временем.

Люди, репрессированные за «враждебные высказывания» после смерти Сталина, – главные герои этой главы. Они вслух, как правило по неосторожности, забыв о «технике безопасности», которую следует соблюдать жителям страны с суровым полицейским режимом, высказали мысль трезвую и простонародную: «собаке собачья смерть», не утруждая себя сложным интеллигентским анализом о плюсах и минусах уходившей эпохи. Но при знакомстве с публикуемыми документами важно прежде всего избежать соблазна «антимифа». Мол, раньше считалось, что смерть Сталина вызвала всеобщую скорбь, а на самом деле документы свидетельствуют о повсеместной радости и презрении к преступному покойнику.

К сожалению, ничего подобного! Это становится ясным даже при беглом знакомстве с помещенными в этой главе текстами. Некоторые настороженные обыватели, ставшие свидетелями «антисоветской агитации и пропаганды», воспринимали реальность в религиозно-сакральном ключе, а отрицательное отношение к Сталину было для них великим святотатством. Иным казалось неприличным даже через несколько дней после похорон отмечать дни рождения, пить водку, смеяться и приставать к девушкам. Столь откровенное политическое ханжество, кончавшееся доносом на «преступившего», было явлением гораздо более массовым, чем грубость в адрес умершего. Практически все наши герои – одиночки, которые противостоят «коллективу» верноподданных, для молчаливого большинства они – отщепенцы, изгои, враги, на которых нужно донести и которых следует наказать.

То, что было завуалировано и скрыто во взрослой среде – доносить все-таки считалось неприличным, хотя и поощряемым властями занятием, в открытом виде проступило в среде подростков. Восемнадцатилетняя ученица 7-го класса львовской школы (Западная Украина) Лариса Огоринская, осмелившаяся сказать во время траурного митинга: «Туда ему и дорога!», – была немедленно избита своими же товарищами по учебе и по детскому дому (см. документ №10). Власть расправилась с ней куда более жестоко, чем верноподданные молодые хулиганы: за одну – единственную фразу Огоринскую спустя три недели после происшедшего приговорили к 10 годам лишения свободы. К счастью для Ларисы начинались новые времена и новые веяния – 17 июня 1953 г. на волне начинавшегося популистского «восстановления справедливости», которое в России всегда сопутствует смене власти, Огоринская была реабилитирована. (Похожая судьба в середине 60-х годов была у некоторых критиков Хрущева. Нападки на свергнутого лидера уже нельзя было считать преступлением, ведь и партия пришла к такому же выводу, поэтому некоторых хулителей Хрущева выпустили на свободу или не стали доводить до суда их уголовные дела. Преступлением теперь следовало считать положительные отзывы о Хрущеве.)

Антисталинские высказывания 1953 года представляют весь спектр народного инакомыслия 1950-х годов – от фольклорных, освященных традицией легенд о выпавших изо рта тирана после смерти «собачьих зубах» до вполне интеллигентных размышлений о будущем составе руководства, от воспоминаний о казавшейся теперь «сладкой» доколхозной жизни до вульгарной антисемитской ругани по поводу народных страданий при Сталине.

В.А.Козлов

Государственный архив Российской Федерации подготовил книгу – Крамола: инакомыслие в СССР при Хрущеве и Брежневе. 1953 – 1982 гг. Рассекреченные документы Верховного суда и Прокуратуры СССР/ Под редакцией В.А.Козлова и С.В.Мироненко. При участии Э.Ю.Завадской и О.В.Эдельман. Книга выходит в свет на английском языке в издательстве Йельского университета (США). Предполагается издание книги и на русском языке. Одна из глав русской версии издания с некоторыми сокращениями помещается в нашем альманахе.

Фрагменты крамольных высказываний

ИЗ ХРОНИКИ СОБЫТИЙ 1953 г.

4 марта

Во время погрузки деталей каркасных домов на берегу реки Дон колхозник Белоусенко сообщил, что по радио передали о тяжелом состоянии здоровья Сталина, у которого произошло кровоизлияние в мозг. В ответ на это колхозник Г.М.Гладких заявил: «Взяли бы и отрезали ему ухо и сбили кровь». Потом добавил: «Козлам уши режут, и они живые остаются». (ГА РФ. Ф. Р-8131. Оп. 31. Д. 39954.)

Степанова Ф.И., разнорабочая из Риги, в разговоре о болезни Сталина сказала: «Умрет, тогда лучше будет...он ничего хорошего не сделал, а только организовал колхозы». (ГА РФ. Ф. Р-8131. Оп. 31. Д. 38416.)

Узнав о болезни Сталина, заключенный Лобачев Ф.Н. нецензурно выругался и сказал: «Может умрет – нам будет легче». Лобачев с конца 1951 г. ругал советское правительство, Сталина, колхозы, говорил, что ждать амнистии нечего, на всех стройках работают заключенные, освободить их могут только американцы, когда победят СССР. (ГА РФ. Ф. Р-8131. Оп. 31. Д. 40208; Ф. Р-9474. Оп. 41. Д. 1454.)

Трус А.С., шахтер из Кемеровской области, 4 марта 1953 г. сказал знакомому: «Ты знаешь, ведь издыхает руководитель партии и советского государства. Хватит ему над нами издеваться». 10 марта говорил, что надо войну, зарабатываем плохо, все заработанное уходит на заем¹, «говорят, американцы издеваются над пленными, но это неправда, наоборот, издеваются здесь, в Советском Союзе, не только над военнопленными, но и над всем советским народом». На следствии показал, что был зол на советскую власть с тех пор, как партизаны расстреляли его мать и сестер (Трус был белорусом и во время войны служил в немецкой армии). (ГА РФ. Ф. Р-8131. Оп. 31. Д. 42348.)

… Иванов А.Т., киномеханик из г.Чарджоу, 6 марта 1953 г. в зале кинотеатра во время демонстрации фильма, когда на экране появился Сталин, крикнул: «За смерть Сталина, ура!» (был в нетрезвом состоянии). (ГА РФ. Ф. Р-8131. Оп. 31. Д. 40278.)

… Настасюк Г.И., колхозник из Молдавии, узнав о смерти Сталина, сказал: «Хорошо было бы не только Сталин, но и все коммунисты в течение 3 дней погибли, тогда и колхозов не было бы». А на следующий день, во время разговора, что желающим попасть на похороны Сталина предоставляется бесплатный проезд, Настасюк сказал: «Пусть черти едут и смотрят на него». В 1949–1952 гг., ругал колхозы, говорил, что колхозники за работу ничего не получают, что Сталин руководит неправильно, весной будет война с американцами и советская власть падет. (ГА РФ. Ф. Р-8131. Оп. 31. Д. 42080.)

и еще масса

преобладает ненависть простых людей, пострадавших от властей (бывшие кулаки, осужденные, преступники), много выпадов подвыпивших, хулиганских по форме

Разговоры «верноподданных»

№4

Из докладной записки министра государственной безопасности СССР С.Д.Игнатьева Г.М.Маленкову, Л.П.Берии, Н.А.Булганину, Н.С.Хрущеву от 5 марта 1953 г. о реакции военнослужащих и вольнонаемных Советской армии и Военно-морского флота на болезнь И.В.Сталина

[...] Офицер Морского Генерального штаба, капитан первого ранга: «Да, очень тяжело поверить, что нас постигло такое горе, надежда на партию, которая железной рукой должна будет пресекать малейшую попытку внести разлад в своих рядах и народе. Особенно надо быть беспощадным к врагам».

Вольнонаемная работница военной базы Московского военного округа:«Как жаль, что он так тяжело заболел! Не приложили ли руку к его здоровью евреи?»¹ [...]

Вольнонаемная работница штаба ВВС Московского военного округа: «В тяжелой болезни т. Сталина виновны те же врачи-убийцы. Это, видимо, они и т. Сталину давали отравляющие лекарства замедленного действия»[...]

Заведующий столовой в мотострелковой дивизии, старшина: «Заболел тяжело, можно через дня три ожидать... Тогда некому будет и пожаловаться. Сейчас, чуть что получится, говорят: „Товарищу Сталину пожалуемся”, а тогда некому будет. Возьмем такой пример. Почему нет евреев в колхозах, а все они на высоких занимаемых постах? Был бы Ленин, то их бы не было, он всех их сослал бы в Палестину.

Был бы Ленин, то и войны не было бы. А все же евреев не было бы, если бы был жив Ленин, а то они нас душат».

…

…сразу принимаются меры

Начальник отдела в ВВС Московского военного округа, старший лейтенант: «Если [Сталин] умрет, то Россию растащат на куски».

Начальник клуба артиллерийской базы: «Туда и дорога». (Дано указание документировать и арестовать.)

Сержант артиллерийской бригады Прикарпатского военного округа, латыш: «Ну и хорошо». (Дано указание документировать и арестовать.)

Инспектор политического управления Прикарпатского военного округа, подполковник: «А стоит ли его лечить?» (Проводится оперативное расследование.)

Солдат бронетанкового склада: «Сталин долго не протянет, да это даже лучше. Посмотрите, как все сразу изменится». (Проводится оперативное расследование.)[...]

…источник

Документ воспроизводится по публикации В.И.Лазарева «Последняя болезнь Сталина (из отчетов МГБ о настроениях в армии весной 1953 г.)». – Неизвестная Россия. ХХ век. Вып. 2. С. 254–258².

Отдельные дела

Неосторожные слова учителя – антисоветская агитация

№7

Заключение заместителя прокурора Читинской области по специальным делам от 29 мая 1953 г. по делу Казаковой Г.А.

Казакова Галина Альфонсовна, 1923 года рождения, уроженка ст.Шимановская, Амурской области, русская, гражданка СССР, из семьи служащего, член ВЛКСМ, с высшим педагогическим образованием, до ареста работала учителем истории в 4-й средней школе г. Читы.

Судом Казакова признана виновной в том, что работая учительницей в средней женской школе № 4 г. Читы, среди учащихся вела антисоветскую агитацию.

7 марта 1953 года во время проведения урока возводила клевету против руководителей партии и сов[етского] правительства, высказывала против них антисоветские измышления.

20 апреля 1953 года Читинский обл[астной] суд осудил Казакову по ст.58-10 ч.1 УК к 10 годам лишения свободы и 3 года поражения в правах.

Судебная коллегия по уголовным делам Верховного суда РСФСР 12 мая 1953 года, рассматривая дело Казаковой, приговор оставила в силе, а жалобу осужденной без удовлетворения.

В заявлении на имя Секретаря ЦК КПСС т. Хрущева Н.С., отец осужденной Казаков А.И. считает преступление дочери случайностью, что он, его жена и дочь Казакова Г.А. по своей прошлой деятельности беспорочны, что сам он член КПСС с 1924 года.

В заключение просит дело производством прекратить.

Из материалов дела видно, что жалоба не может быть удовлетворена, так как Казакова Г.А. совершила тяжкое государственное преступление.

Работая учительницей, Казакова среди учащихся вела антисоветскую агитацию клеветнического характера.

Так, 7 марта 1953 года во время проведения урока истории в 9-м «а» классе Казакова допустила клеветнический выпад против руководителей ЦК КПСС и советского правительства.

В этот же день по окончании занятий, находясь в пионерской комнате школы, в присутствии учащихся: Пахомовой, Тырымовой, Михаловской и Штейн, Казакова распространяла антисоветские клеветнические измышления в адрес одного из руководителей коммунистической партии и советского правительства.

Вина Казаковой подтверждается ее личным признанием и показаниями свидетелей Тырымовой Е.Н., Пахомовой Г.С., Жуковской А.В., Котовой А.А. и Михаловской Н.С.

Ученица 9-го класса Тырымова Е.Н. в судебном заседании показала:

«Казакова Г.А. у нас была преподавателем истории и 7 марта 1953 г. на уроке истории после митинга на вопросы учениц и вообще Казакова рассказывала: при жизни т. Ленина т. Сталин, якобы, занимал незаметный пост.

О дипломатах Казакова сказала, что дипломат это тот человек, у которого слова расходятся с делом. Если он говорит о мире, то получается наоборот, при этом допустила такую ошибку, не сказав, что это дипломаты капиталистических стран.

На вопрос учениц, почему на пост Председателя Совета Министров назначен Маленков, а не Молотов, она ответила, якобы, он был снят с этой должности как не справившийся, поэтому и назначен Маленков ...

Мы спросили почему Алилуева¹ рано умерла? Она ответила, что она была отравлена по специальному заданию как враг народа, чтобы не скомпрометировать т. Сталина.

Казакова рассказала нам, что когда т. Сталин находился в ссылке, то имел несколько жен и детей» [...]

На вопрос суда Казакова ответила: «...виновной я себя признаю полностью...На уроке истории на вопрос почему за т. Сталина назначен т.Маленков, а не Молотов? Я ответила, что когда-то в свое время т.Молотов не справился с этой задачей и был отстранен от этой должности...

Затем мне был задан такой вопрос, будет ли т. Маленков называться вождем? Я ответила: если он оправдает доверие, то будет...

Мне был задан вопрос, почему она (Алилуева) так рано умерла? Я ответила, что она была отравлена как враг народа, чтобы не скомпрометировать т. Сталина...».

Учитывая изложенное, руководствуясь ст.428 УПК,

постановил:

Приговор Читинского областного суда от 20 апреля 1953 года по делу Казаковой Галины Альфонсовны считать правильным, а мера наказания избрана в соответствии содеянного.

Жалобу Казакова Альфонса Иосифовича оставить без удовлетворения.

Дальнейшее производство по делу в надзорном порядке прекратить. Дело вернуть в Читинский областной суд².

ГА РФ. Ф. Р-8131. Оп. 31. Д. 38002. Л. 24–26. Подлинник. Машинопись.

пересказ сплетен чреват 10-ю годами…

Ученика 7-го класса

№10

Из заключения исполняющего обязанности прокурора отдела по специальным делам Прокуратуры СССР от 28 мая 1953 г. по делу осужденной Огоринской Л.М.

Львовским областным судом 31 марта 1953 г. осуждена Огоринская Лариса Михайловна, рожд[ения] 1935 г., б[ес]п[партийная], еврейка, ученица 7-го класса, по ст. 58–10 ч.1 УК У[краинской] ССР к 10 годам исправительно-трудовых работ.

… Выступая на траурном митинге, ученик 50-й средней школы Кияшко говорил:

«Товарищ Сталин дал нам счастливое детство, хотя мы и живем в дет[ском] доме, нас одевают, учат». И далее заявил, что «смерть товарища Сталина является большой утратой для cоветского народа. Товарищ Сталин умер в 9 ч[асов] 50 мин[ут]».

В это время Огоринская, стоявшая среди учеников в зале, заявила: «Туда ему и дорога»[...]

Показания Гукова Владимира:

«[...] Ученица Огоринская заявила с улыбающимся видом: „Туда ему и дорога”.

…

Озлобленность из-за голода

№12

Из представления заместителя прокурора Украинской ССР заместителю Генерального прокурора СССР от 6 июля 1962 г. по делу Вербицкой В.С.

Приговором Одесского областного суда от 8 апреля 1953 года осуждена Вербицкая Валентина Степановна, 1928 года рождения, уроженка с. Малый Бобрик, Любашевского района, Одесской области, проживала в г. Одессе, б[ес]п[артийная], украинка, с образованием 6 классов, разведенная, на иждивении 2 детей, рабочая, работала на заводе «Запчасть» разнорабочей, –

по ст. 54–10 ч.1 УК У[краинской] ССР к 10 годам лишения свободы в ИТК, с поражением в правах на 3 года [...]

Материалами дела установлено, что 4 марта 1953 года рабочий одесского завода «Запчасть», работавший вместе с Вербицкой, спросил последнюю, – слыхала ли она, что заболел вождь.

На этот вопрос Вербицкая ответила: «Пусть хоть умирает, я так голодна, что мне свет не мил».

Вербицкая на предварительном следствии и в судебном заседании признала, что такое высказывание она действительно допустила при следующих обстоятельствах:

3 марта 1953 года она проработала две смены до 12 часов, была голодной. Утром 4 марта она снова вышла на работу голодная. В связи с этим она допустила такие высказывания необдуманно ¹[...]

ГА РФ. Ф. Р-8131. Оп. 31. Д. 93558. Л. 1–2. Подлинник. Машинопись.

Есть и несколько произведений литературы

Выпуск № 1.2002

АРЕСТ Марии ВЕЙЦМАН. 1953 год

10 февраля 1953 г. Министерство государственной безопасности CCCР арестовало Марию Евзоровну Вейцман. Эта обремененная болезнями и прожитыми годами женщина (в тот год ей исполнялось шестьдесят), работавшая скромным врачом Госстраха в Коминтерновском районе Москвы, сама по себе, думается, не представляла особого интереса для Лубянки, но она была сестрой первого президента Израиля Хаима Вейцмана. Еще задолго до образования в мае 1948 г. государства Израиль этот бывший подданный Российской империи (родился в Гродненской губернии в 1874 г. в семье конторщика фирмы, занимавшейся лесосплавом), приобретший в университетах Европы специальность химика и как ученый нашедший потом себе применение в Англии, считался крупным мировым политиком. В 1920–1931 и в 1935–1946 гг. он избирался президентом Всемирной сионистской организации, и вплоть до своей смерти в ноябре 1952 г. исполнял обязанности главы молодого еврейского государства. «Не повезло» Марии Вейцман и с другим братом, Самуилом (Шмуэлем). Тот, не разделял право-сионистских убеждений старшего брата Хаима, был социалистом (в семье его прозвали «революционером») и состоял в Бунде (Всеобщий еврейский рабочий союз). После революции поддержал советскую власть, что, впрочем, не уберегло его от репрессии в 1930 г., когда он был объявлен «вредителем». Правда, вскоре это обвинение с него сняли и ему доверили даже пост заместителя председателя Общества по землеустройству еврейских трудящихся (ОЗЕТ). Но в годы «большого террора» его вновь арестовали и в 1939 г. расстреляли как английского и немецкого шпиона.

Так случилось, что арест Марии Вейцман совпал с разрывом советско-израильских дипломатических отношений, произошедшим после того как 9 февраля 1953 г. в Тель-Авиве на территорию миссии СССР была брошена бомба, взрывом которой ранило троих советских граждан, в том числе жену советского посланника П.И.Ершова. За то, что это было случайное стечение обстоятельств, говорит тот факт, что санкции на арест М.Вейцман министр госбезопасности С.Д.Игнатьев стал добиваться от секретаря ЦК Г.М.Маленкова еще 7 февраля. А активная «разработка» органами сестры президента Израиля началась в июне 1948 г., когда тогдашний министр госбезопасности В.С.Абакумов поставил в известность И.В.Сталина, В.М.Молотова, А.А.Жданова и А.А.Кузнецова, что Мария Вейцман в свое время очень лестно отзываясь о Л.Д.Троцком и К.Б.Радеке, заявляла, что «умнее их в СССР нет людей», а в «последнее время стала выражать стремление выехать в Палестину». За все это она попала «под чекистское наблюдение», в «процессе которого были установлены частые посещения ее квартиры евреями, приносившими ей поздравления в связи с назначением ее брата временным президентом Израиля»¹. В начале 1949 г. за «антисоветскую деятельность» был арестован ее муж В.М. Савицкий, работавший инженером в конторе «Союзшахтоосушение». Министерства угольной промышленности.

Дело врачей-убийц – евреев-националистов

Марию Вейцман арестовали в разгар «дела врачей», последней репрессивно-пропагандистской акции Сталина, которую, к счастью для ее жертв, тот, отойдя в мир иной, так и не смог довести до конца. «Дело врачей» носило ярко выраженный антисемитский характер, ибо к концу жизни диктатора его возникшая еще ранее подозрительность в отношении евреев достигла апогея и приняла в прямом смысле параноический характер. Тогда повсюду ему стали мерещиться сионистские заговоры, организуемые главным образом американскими спецслуцжбами и имевшие целью руками якобы завербованных ими «кремлевских врачей» физически устранить советское руководство. Собрав 1 декабря 1952 г. членов бюро президиума ЦК, Сталин заявил, что «среди врачей много евреев-националистов», а «любой еврей-националист это агент американской разведки». Следом он разразился критикой в адрес чекистов, у которых-де «притупилась бдительность», да и вообще они «сидят в навозе». Завершая свое выступление, Сталин принялся запугивать членов бюро, говоря, что если бы не он, то помимо секретарей ЦК А.С.Щербакова и А.А.Жданова, многие из тех, кто слушает его сейчас, должны были быть уничтожены «убийцами в белых халатах». Войдя в роль спасителя беспечных и неразумных соратников, диктатор с чувством торжествующего превосходства подытожил: «Вы слепцы, котята, что же будет без меня – погибнет страна, потому что вы не можете распознать врагов». В подтверждение этого откровения Сталин направил потом признательные показания арестованных к тому времени врачей Г.М.Маленкову, Н.С.Хрущеву и другим несостоявшимся «жертвам медицинского террора»².

Репрессии против бывших лидеров Чехословакии

Наиболее вероятный вариант финала «дела врачей» Сталин продемонстрировал советскому номенклатурному истеблишменту 3 декабря, когда в Чехословакии были казнены 11 бывших руководителей этой страны во главе с бывшим генеральным секретарем КПЧ Р.Сланским, который, как было сказано в приговоре, «предпринимал активные шаги к сокращению жизни президента республики Клемента Готвальда», подобрав «для этого лечащих врачей из враждебной среды, с темным прошлым, установив с ними тесную связь и рассчитывая использовать их в своих вражеских планах». Подводя итог этого страшного аутодафе, тот же Готвальд, выступая на общегосударственной конференции, заявил: «В ходе следствия и во время процесса антигосударственного заговорщицкого центра был вскрыт новый канал, по которому предательство и шпионаж проникают в коммунистическую партию. Это – сионизм»³.

4 декабря, т.е. сразу же после того как на примере пражской кровавой акции, которой суждено было стать последней крупной победой злого гения Сталина, тот, нагнав страху на ближайших соратников, вынес на рассмотрение президиума ЦК вопрос «О положении в МГБ и о вредительстве в лечебном деле», по которому выступил заместитель министра госбезопасности СССР С.А.Гоглидзе. Основную вину за якобы многолетнюю и безнаказанную деятельность «врачей-вредителей» тот возложил на «потакавших» им бывших министра госбезопасности В.С.Абакумова (арестован в июле 1951 г.) и начальника главного управления охраны МГБ СССР Н.С.Власика (будет взят под стражу 16 декабря 1952 г.). Досталось и министру здравоохранения СССР Е.И.Смирнову, назначенному на этого пост в феврале 1947 г. с подачи Жданова. Он обвинялся в том, что якобы «неудовлетворительным руководством и политической беспечностью» невольно потворствовал преступлениям своих коллег, с которыми «сросся на почве пьянства». В наказание его отправили в отставку.

В принятом по докладу Гоглидзе постановлении ЦК «О положении в МГБ» предусматривалось решительными действиями «…покончить с бесконтрольностью в деятельности органов Министерства государственной безопасности и поставить их работу в центре и на местах под систематический и постоянный контроль партии…». Самому же руководству госбезопасности вменялось в обязанность: «…Поднять уровень следственной работы, распутать до конца преступления участников террористической группы врачей Лечсанупра, найти главных виновников и организаторов проводившихся ими злодеяний. В короткий срок закончить следствие по делу о вредительской работе Абакумова – Шварцмана⁴. Обновить состав следователей по особо важным делам, исключить из него негодных и заменить их новыми, свежими следовательскими силами»⁵.

Резкой критике подверглось также руководство разведслужбы, которое обвинялось в либерализме, в «гнилых и вредных рассуждениях» о ненужности такого важного, с точки зрения Сталина, средства разведывательной работы, как террор, а также в том, что не арестовало за последний год ни одного иностранного шпиона. В результате была предпринята реорганизация МГБ СССР, в составе которого образовали Главное разведывательное управление (ГРУ). Уникальность этой пертурбации состояла в том, что ГРУ вобрало в себя все службы госбезопасности, имевшие отношение как к разведывательной, так и контрразведывательной деятельности. Это косвенно свидетельствовало о том, что страхи, испытываемые Сталиным в связи с «происками» спецслужб Запада (прежде всего американских), достигли к концу 1952 г. (один из кульминационных пунктов холодной войны) апогея. Руководителем ГРУ 30 декабря был назначен первый заместитель министра госбезопасности С.И.Огольцов, один из главных организаторов операции по тайному устранению еврейского театрального режиссера и артиста С.М.Михоэлса в начале 1948 г.

Это зловещее совпадение отнюдь не было случайным. Впрочем, для воспринимавших всерьез расхожие суеверия имели место и зловещие случайности: тогда же в структуре 2-го управления ГРУ был сформирован 13-й («антисионистский») отдел, на который была возложена задача по борьбе с еврейской «пятой колонной» внутри страны. Если «дело кремлевских врачей», по которому наряду с профессурой еврейского происхождения были арестованы в значительном числе и их коллеги не евреи, находилось в компетенции следственной части по особо важным делам МГБ СССР, то параллельно осуществлявшимся широким уголовным преследованием других медиков, причем исключительно еврейской национальности, на которых навешивался ярлык «буржуазный националист», занималось ГРУ. Именно оно и вело расследование «дела» Марии Вейцман, что свидетельствовало о высокой степени важности, придававшейся ему властями.

Уже после смерти Сталина, 20 марта 1953 г. Марию Вейцман заставили признать, что «в своей озлобленности на советскую власть и ее вождей она дошла до того, что злорадствовала по поводу смерти Жданова… и высказывала пожелания смерти Сталина». Однако 12 августа того же года узницу все же выпустили на свободу, амнистировав по указу президиума Верховного Совета СССР от 27 марта 1953 г.

По некоторым данным, М.Вейцман в 1956 г. эмигрировала в Израиль, где до конца жизни ни с кем особо не делилась воспоминаниями о пребывании на Лубянке. В годы горбачевской перестройки М.Вейцман в соответствии с заключением Генеральной прокуратуры СССР от 14 марта 1989 г. была реабилитирована на основании указа президиума Верховного Совета СССР от 16 января 1989 г. «О дополнительных мерах по восстановлению справедливости в отношении жертв репрессий, имевших место в период 30–40-х и начала 50-х годов».

Перед следователем Мария Вейцман впервые предстала 11 февраля 1953 г. Потом ее допрашивали неоднократно и в результате возникло «дело», хранящееся в Центральном архиве ФСБ РФ, документы которого вобрали в себя массу интересных сведений по истории семьи одного из основателей еврейского государства в новейшее время. Благодаря нижеследующей документальной публикации приобщиться к этой истории теперь могут как специалисты-историки, так и простые читатели, увлеченные постижением тайн прошлого.

Вступительная статья и публикация документов Г.В.Костырченко.

Документы следствия

№ 1

ПИСЬМО МИНИСТРА ГОСУДАРСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ СССР С.Д.ИГНАТЬЕВА СЕКРЕТАРЮ ЦК КПСС Г.М.МАЛЕНКОВУ

7 февраля 1953 г.

№ 481/И

Совершенно секретно

Товарищу МАЛЕНКОВУ Г.М.

Докладываю, что МГБ СССР разрабатывается сестра бывшего президента государства Израиль ВЕЙЦМАНА Х.Е. – ВЕЙЦМАН Мария Евзоровна, 1893 года рождения, уроженка города Пинска, еврейка, беспартийная, работает врачом Госстраха.

Через агентуру и путем секретного подслушивания¹ установлено, что ВЕЙЦМАН М.Е. на протяжении ряда лет среди своего окружения проводит сионистскую агитацию, с враждебных позиций критикует советскую действительность, возводит гнусную клевету на руководителей партии и советского правительства и проявляет крайнюю озлобленность к главе советского правительства.

Арестованный МГБ СССР в 1949 году за антисоветскую деятельность муж ВЕЙЦМАН М.Е. – САВИЦКИЙ В.М. на следствии показал, что оба они систематически, в злобной форме, возводили гнусную клевету на руководителей партии.

В силу своих убеждений ВЕЙЦМАН М.Е. постоянно вынашивает мысль выехать из Советского Союза в Палестину.

…

Так, арестованный муж ВЕЙЦМАН – САВИЦКИЙ В.М. на допросе 27 апреля 1949 года показал: «Я и Мария ВЕЙЦМАН распоясались настолько, что клеветали абсолютно на все советское. Мы заявляли, что в Советском Союзе никакой свободы не существует, кругом царит беззаконие и раболепство… Мария ВЕЙЦМАН, вынашивая давнишнюю злобу на советскую власть за арест ее брата Самуила ВЕЙЦМАНА, не пропускала случая, чтобы высказать свои измышления о том, что в советских исправительных лагерях находится якобы цвет интеллигенции… Мария ВЕЙЦМАН докатилась до утверждения, что будущая война окончится гибелью советской власти».

Кроме того, ВЕЙЦМАН в силу своего враждебного отношения к СССР вынашивает план изменить Родине путем переезда в Израиль.

допросы

…

Вопрос: Вы арестованы за вражескую работу, которую проводили против Советского государства.

Рассказывайте о ней.

Ответ: Никакой вражеской работы против Советского государства я не проводила, а поэтому ничего показать в этой части не могу.

Вопрос: Неправда. Известно, что продолжительное время занимались преступной антисоветской деятельностью.

Говорите по существу?

Ответ: Преступной антисоветской работы я не проводила.

ВЕЙЦМАН

Допрос окончен в 06 час. 05 мин. 12 февраля 1953 года

…

Вопрос: Приступайте к изложению показаний о своей преступной антисоветской деятельности.

Ответ: На предыдущем допросе я признала, что имела намерение выехать из Советского Союза в Палестину, а затем Израиль.

Вопрос: В силу своих националистических убеждений. Не так ли?

Ответ: Не отрицаю, что это действительно так. Являясь еврейской националистской, я восхищалась героизмом израильцев во время их войны с арабами. Впоследствии, когда образовалось государство и сформировалось правительство, мое желание попасть в эту страну еще больше усилилось.

Я проявляла громадный интерес к этому государству, была в восхищении, что наконец евреи получили самостоятельность.

Помимо моих националистических убеждений в Израиль меня тянуло и потому, что там проживает большинство моих родственников.

Вопрос: В числе которых один из лидеров сионистского движения быв[ывший] президент государства Израиль Хаим ВЕЙЦМАН?

Ответ: Да, в числе моих родственников находился и мой брат, являвшейся президентом страны и одновременно одним из лидеров сионистского движения.

Вопрос: В стремлении попасть за границу немалую роль сыграли радиопередачи из США. Правильно?

Ответ: Наряду с антисоветскими клеветническими радиопередачами, которые я слушала из США и Англии сообщалось в весьма красочной форме и о жизни евреев в Израиле, что, конечно, увеличивало мои симпатии к этой стране и желание оказаться там, как патриотке этого государства.

Вопрос: Не умалчивайте о более важных преступлениях, которые вы совершали?

Ответ: Не могу припомнить, чтобы я совершала более важные преступления. Мне кажется, что таких преступлений я никогда не совершала.

Вопрос: Подобным путем вам не удастся уйти от дачи правдивых показаний. Рассказывайте о своих преступлениях?

Ответ: Я рассказала все и больше мне показывать не о чем.

…

Вопрос: Показывайте о характере проводимых сборищ?

Ответ: На этих сборищах нисколько не скрывая своих антисоветских националистических взглядов мы восхваляли Израиль, созданный благодаря героизму и мудрой внешней политики евреев, [который] является национальным государством, где люди живут в довольстве и согласии. Во всем этом немалая заслуга и моего брата – Хаима ВЕЙЦМАНА.

Я лично настолько была от такого события в восторге, что услышав по радио о признании государства Израиль Советским Союзом, от радости, охватившей меня, некоторое время находилась в обморочном состоянии.

Как правило на сборищах больше всего говорилось о евреях в связи с созданием и признанием Израиля.

Иногда мы включали радиоприемник и слушали антисоветские радиопередачи из США и Англии, откуда иногда передавался «Голос Израиля».

…

Допрос начат в 22 час. 30 мин.

Вопрос: На предыдущих допросах вы далеко не полностью показали о всех совершенных вами преступлениях.

Показывайте правду до конца?

Ответ: На предыдущих допросах я правдиво о себе показала все и дополнить свои показания в этой части ничем не могу.

Вопрос: Неправда. Известно, что вы проводили большую преступную работу.

Говорите о ней?

Ответ: Мне кажется, что я о себе показала все, поэтому свои ранее данные показания дополнить ничем не могу.

Вопрос: Показывайте, как часто вы посещали своего брата Самуила ВЕЙЦМАН?

…Вопрос: Вы разделяли точку зрения ОЗЕТовцев в отношении создания еврейского государства в Биробиджане?

Ответ: Да, я вполне согласна была с идеей ОЗЕТовцев в отношении создания еврейского государства в Биробиджане, т.к. это была давнишняя мечта еврейских националистов – иметь свое государство.

Допрос окончен в 04 час. 40 мин.

странно: две страницы – 5 часов допроса…

братья – два течения в сионизме (политике евреев)

Ответ: Перед тем, как ответить на этот вопрос по существу я должна пояснить, что мои братья Хаим и Самуил ВЕЙЦМАН в вопросе сионизма не имели единой точки зрения. На этой почве между ними иногда во время встреч происходил горячий спор.

Хаим являлся представителем правого реакционного сионистского течения, а Самуил принадлежал к сторонникам левого не реакционного движения.

Каждый из них старался доказать свою правоту, хотя в общей сложности каждый из них отстаивал националистические принципы, но с разных позиций.

Могу в подтверждение вышесказанного привести такой случай. Примерно в 1911 году в гор. Базеле (Швейцария) проходил всемирный конгресс сионистов, которым руководил мой брат Хаим ВЕЙЦМАН. В качестве гостя на этот конгресс попал Самуил ВЕЙЦМАН, учившийся в то время в Швейцарии.

Во время выступления на конгрессе лидера сионистского движения в Англии ДРЕЙФУСА, речь которого носила резкий реакционный характер, Самуил, как сторонник левого течения, не выдержал и обращаясь к Хаиму, на весь зал заявил на русском языке, чтобы он, Хаим перевел по-английски ДРЕЙФУСУ, что он подлец. Этот эпизод мне рассказал сам Самуил ВЕЙЦМАН.

…

Вопрос: Вам предъявлено обвинение в том, что вы являясь еврейской буржуазной националисткой, проводили организованную вражескую работу против Советского государства, возводили клевету на политику партии и советского правительства, распространяли антисоветские националистические измышления и, имея изменнические намерения, предпринимали попытки к бегству за границу, т.е. в совершении преступлений, предусмотренных ст.ст. 19–58–1"а", 58–10 ч.II и 58–11 УК РСФСР.

Содержание постановления вам понятно?

Ответ: Да, содержание постановления о предъявлении мне обвинения я хорошо понимаю.

Вопрос: Признаете себя виновной в предъявленном вам обвинении?

Ответ: В предъявленном мне обвинении виновной себя признаю.

Вопрос: В чем конкретно?

Ответ: Признаю себя виновной в том, что, являясь еврейской буржуазной националисткой, проводила организованную вражескую работу против Советского государства, клеветала на политику партии и советского правительства, высказывала антисоветские националистические измышления, систематически слушала антисоветские клеветнические радиопередачи из США и Англии, содержание которых обсуждала со своими единомышленниками.

Кроме того, вынашивая националистические чувства, имела изменнические намерения, с этой целью предпринимала попытки к выезду за границу, где у меня проживают мои родственники.

… В частности, я клеветала на советскую действительность, заявляя об отсутствии в Советском Союзе подлинной демократии, говорила о якобы¹ тяжелой жизни населения, а также высказывала другие клеветнические измышления, которые сейчас воспроизвести в памяти не могу.

ездила в Палестину

…Ответ: В Палестине я пробыла около 3, 5 месяцев, где я ничего не делала, а только разъезжала по стране, знакомилась с историческими памятниками в Иерусалиме и других городах. Кроме того, интересовалась жизнью и бытом евреев, проживающих там, их культурой, как городских, а также и сельских жителей.

Вопрос: Для того, чтобы впоследствии восхвалить эту культуру и быт среди еврейских националистов, проживающих в СССР?

Ответ: Специальной цели я не преследовала, однако возвратившись я рассказывала своим знакомым, как евреи строят свою жизнь и культуру в Палестине.

следователь давит: сознавайтесь

… Других преступлений я не совершала.

Вопрос: Вы явно намереваетесь таким путем обойти другие преступления, которые совершали.

Показывайте правдиво о них?

Ответ: Мне кажется, что в процессе следствия я признала все свои преступления, которые совершала против cоветского государства.

Вопрос: Неправда. Известно, что вы в силу своей враждебности докатились и до террористических высказываний против руководителей советского правительства.

Говорите откровенно об этом?

Ответ: Террористических высказываний против руководителей советского правительства с моей стороны никогда не было. Этого я признать не могу.

Вопрос: В таком случае вы будете изобличены показаниями вашего мужа САВИЦКОГО В.М., который на допросе 29 апреля 1949 года заявил:

«... Наша злоба на советскую власть и ее вождей была настолько велика, что мы злорадствовали даже по поводу смерти Жданова¹. Больше того, мы высказывали пожелание смерти Сталину, сопровождая это гнусной клеветой».

Правильно показывает САВИЦКИЙ В.М.?

Ответ: Как не тяжело это признать, но должна сказать правду. Мой муж САВИЦКИЙ В.М. показал правдоподобно.

… Однако прошу поверить мне, что это происходило между мною и САВИЦКИМ в стенах нашей квартиры. Никого иного в эти наши высказывания мы не посвящали.

умно отвечает: это наше личное дело

кто направлял вашу работу, задачи

Вопрос: Теперь рассказывайте, кто направлял вашу вражескую работу?

Ответ: Никаких заданий на этот счет я ни от кого не получала, о чем я подробно показала на предыдущих допросах.

Вопрос: С какой же целью вы группировали вокруг себя антисоветски настроенных лиц?

Ответ: Всех нас связывало давнишнее знакомство и общность наших националистических антисоветских взглядов.

Вопрос: Какие практические задачи выдвигались на происходивших сборищах по борьбе с советской властью?

Ответ: Дальше антисоветских националистических высказываний и всевозможных клеветнических измышлений на проводимую политику партии и советского правительства мы не своих сборищах не шли.

Практических задач по борьбе с советской властью мы перед собой не ставили, о чем я уже подробно показывала на следствии.

Допрос окончен в 16 час. 45 мин.

Протокол мною прочитан, ответы с моих слов записаны верно: ВЕЙЦМАН.

Допросил: ПОМ[ОЩНИК] НАЧ[АЛЬНИКА] ОТД[ЕЛА] СЛЕДОТДЕЛА 1-го ГЛ[АВНОГО] УПР[АВЛЕНИЯ] МВД СССР майор ИВАНОВ.

Заверенная печатью МГБ СССР копия.

иммиграция = измена…

муж - русский

№ 18

ПРОТОКОЛ ДОПРОСА АРЕСТОВАННОГО САВИЦКОГО ВАСИЛИЯ МИХАЙЛОВИЧА

от 4 марта 1949 года

САВИЦКИЙ В.М., 1885 года рождения, уроженец гор. Куйбышева, русский, гражданин СССР, беспартийный, со средним образованием.

… Ответ: По правде сказать, в понятие родины Мария ВЕЙЦМАН никогда не вкладывала того, что вкладывают все честные советские граждане. Когда она говорила со мной о желании уехать в Палестину, она меньше всего думала о том, что этот отъезд одновременно обозначает измену родине.

№ 19 ОБВИНИТЕЛЬНОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ ПО ОБВИНЕНИЮ ВЕЙЦМАН МАРИИ ЕВЗОРОВНЫ

28 июля 1953 г.

10 февраля 1953 года МГБ СССР за антисоветскую агитацию была арестована сестра бывшего президента государства Израиль и председателя всемирной сионистской организации ВЕЙЦМАНА Х.Е. – ВЕЙЦМАН Мария Евзоровна, работавшая врачом Госстраха гор. Москвы.

Другой брат ВЕЙЦМАН М.Е. – ВЕЙЦМАН Ехиль и сестра ВЕЙЦМАН Хая также являлись активными сионистскими деятелями, в настоящее время проживают в Израиле.

Третий брат ВЕЙЦМАН М.Е. – ВЕЙЦМАН Самуил, бывший член еврейской объединенной социал-демократической партии, являлся заместителем председателя Центрального правления ОЗЕТ ( Общество земельного устройства еврейских трудящихся ). В 1930 году репрессировался за вредительство, а в 1939 году Военной коллегией Верховного Суда СССР приговорен к расстрелу, как английский и немецкий шпион.

Будучи выходцем из мелкобуржуазной еврейской семьи ВЕЙЦМАН враждебно относилась к советской власти и по возвращении из Палестины в 1926 году, где она находилась два месяца, среди своих знакомых стала вести антисоветскую агитацию, восхвалила условия жизни и культуру евреев, проживающих в Палестине (л.д. 46, 85, 95, 108, 172, 173, 174, 176, 184, 185, 193, 214, 221, 321).

ВЕЙЦМАН показала также, что после образования государства Израиль, президентом которого стал ее брат ВЕЙЦМАН X., она систематически слушала антисоветские радиопередачи «Голос Америки» и «Би-Би-Си», содержание которых распространяла среди своих знакомых.

Восхваляя буржуазный строй в Израиле, ВЕЙЦМАН одновременно возводила клевету на политику партии и советского правительства, а также высказывала измышления в отношении вождя советского народа (л.д. 82, 75, 77, 118, 117, 123–126, 294–297).

Признав себя виновной в предъявленном обвинении, ВЕЙЦМАН на допросе 1 апреля 1953 года показала: «... Признаю себя виновной в том, что являясь еврейской буржуазной националисткой, в кругу знакомых возводила клевету на политику партии и советского правительства, высказывала антисоветские националистические измышления, систематически слушала антисоветские клеветнические радиопередачи из США и Англии ...» ( л.д. 320 ).

Эти показания ВЕЙЦМАН подтверждаются показаниями ныне осужденного ее мужа САВИЦКОГО В.М.: «... Я и Мария ВЕЙЦМАН распоясались настолько, что клеветали абсолютно на все советское. Мы заявляли, что в Советском Союзе никакой свободы не существует, кругом царят беззаконие и раболепство, что избирать в органы власти можно лишь того, кого предпишут свыше». И далее, на том же допросе САВИЦКИЙ показал, что он и его жена ВЕЙЦМАН возводили клевету в отношении руководителей партии и советского правительства ( л.д. 344–346 ).

На следствии ВЕЙЦМАН призналась также в том, что в 1934 году, при встрече со своим племянником ЛЮБЖИНСКИМ (английский разведчик), находившемся в Москве проездом из Ирана в Англию, она в клеветническом духе высказывалась о положении населения в Советском Союзе ( л.д. 282, 283 ).

ВЕЙЦМАН до последних дней, в силу своего враждебного отношения к советской власти, вынашивала мысль о своем выезде на жительство в Израиль, однако ничего практического в этом направлении не предпринимала (л.д. 62, 91).

В предъявленном обвинении ВЕЙЦМАН виновной себя признала. Изобличается показаниями осужденного ее мужа САВИЦКОГО.

На основании изложенного обвиняется:

ВЕЙЦМАН Мария Евзоровна, 1893 года рождения,

уроженка гор. Пинска, еврейка, гражданка СССР,

беспартийная, с высшим образованием, до ареста

врач Госстраха г. Москвы

в том, что среди своего окружения проводила антисоветскую агитацию, т.е. в преступлениях, предусмотренных ст. 58–10 ч. I УК РСФСР.

Считая следствие по делу законченным, а добытые данные достаточными для предания суду, руководствуясь ст. 208 УПК РСФСР следственное дело № 103 по обвинению ВЕЙЦМАН Марии Евзоровны направить на рассмотрение Особого совещания при МВД СССР, предложив определить меру уголовного наказания ВЕЙЦМАН М.Е. 5 лет ИТЛ с применением Указа Президиума Верховного Совета Союза ССР от 27 марта 1953 года «Об амнистии».

Обвинительное заключение составлено в гор. Москве 28 июля 1953 года.

ОПЕРУПОЛНОМОЧ[ЕННЫЙ] ОТДЕЛА 1-го ГЛАВНОГО УПР[АВЛЕНИЯ] МВД СССР капитан ОДЛЯНИЦКИЙ

«СОГЛАСНЫ»:

НАЧАЛЬНИК СЛЕДОТДЕЛА 1-го ГЛ[АВНОГО] УПР[АВЛЕНИЯ] МВД СССР полковник РУБЛЕВ

НАЧАЛЬНИК 1-го ГЛАВНОГО УПРАВЛЕНИЯ генерал-лейтенант П.ФЕДОТОВ

Справка: ВЕЙЦМАН М.Е. арестована 10 февраля 1953 года и содержится в Бутырской тюрьме МВД СССР.

Вещественных доказательств по делу нет.

ОПЕРУПОЛНОМ[ОЧЕННЫЙ] ОТДЕЛА 1-го ГЛАВНОГО УПРАВЛЕНИЯ МВД СССР капитан ОДЛЯНИЦКИЙ

Вверху документа резолюция:

«УТВЕРЖДАЮ»

МИНИСТР ВНУТРЕННИХ ДЕЛ СОЮЗА ССР

КРУГЛОВ

29 июля 1953 года

Помета: «Обвинительное заключение утвердить. Дело направить на рассмотрение Особого совещания при МВД СССР. Зам. Главн. воен. прокурора генерал-майор юстиции Китаев.5.VIII.53».

Подлинник.

№ 20

ВЫПИСКА ИЗ ПРОТОКОЛА № 31-Б ОСОБОГО СОВЕЩАНИЯ ПРИ МИНИСТРЕ ВНУТРЕННИХ ДЕЛ СОЮЗА ССР

от 12 августа 1953 г.

С Л У Ш А Л И:

46. Следственное дело № 103 1-го Главного управления МВД СССР.

ВЕЙЦМАН Мария Евзоровна, 1893 года рождения, уроженка гор. Пинска, еврейка, гражданка СССР, беспартийная.

Обвиняется в проведении антисоветской агитации по ст. 58–10 ч. I УК РСФСР.

П О С Т А Н О В И Л И:

ВЕЙЦМАН Марии Евзоровне за антисоветскую агитацию определить ПЯТЬ лет исправительно-трудовых лагерей, считая срок с 10 февраля 1953 года.

На основании Указа Президиума Верховного Совета СССР от 27 марта 1953 года “Об амнистии” ВЕЙЦМАН Марию Евзоровну от наказания и из-под стражи ОСВОБОДИТЬ.

Начальник секретариата Особого совещания¹

Подлинник, заверенный печатью Особого совещания при Министерстве внутренних дел СССР.

Выпуск № 2.2002

ИЗ ПЕРЕПИСКИ СТАЛИНА И КАГАНОВИЧА. 1931–1936 гг.

В 1995 г. была осуществлена публикация писем И.В.Сталина В.М.Молотову¹. Занимая пост секретаря ЦК ВКП(б), Молотов в 20-е годы был заместителем Сталина по партии. Во время отпусков Сталина Молотов оставался в Москве и руководил работой высших партийных инстанций, готовил решения по важнейшим партийно-государственным вопросам. В декабре 1930 г. Молотов был назначен председателем Совета Народных Комиссаров СССР и оставил пост секретаря ЦК ВКП(б). Обязанности своего заместителя по партии Сталин передал Л.М.Кагановичу. После назначения на второй по значению пост в ЦК Каганович не только возглавил работу Оргбюро и ряда важнейших отделов ЦК, но руководил заседаниями Политбюро в периоды отпусков Сталина, председательствовал в многочисленных комиссиях Политбюро.

Все это объясняет, почему основной поток писем Сталина (переписку советские вожди вели только во время отпусков или командировок), направляемых в 20-е годы в адрес Молотова, в начале 30-х годов был переключен на Кагановича.

Каганович (даже больше, чем до него Молотов) согласовывал со Сталиным все сколько-нибудь значительные решения, принимаемые в Политбюро. Незадолго до своей смерти он говорил о Сталине: «[...] Его надо брать по временам, по периодам, разный он был. Послевоенный – другой Сталин. Довоенный – другой. Между тридцать вторым и сороковым годами – другой. До тридцать второго года – совсем другой. Он менялся. Я видел не менее пяти-шести разных Сталиных».

Публикуемая переписка содержит уникальную информацию о механизме принятия решений высшим советским руководством по вопросам как внутренней, так и внешней политики. Среди ключевых тем переписки, которые и составили данную публикацию, – принятие закона о борьбе с хищениями социалистической собственности, усиление репрессивного курса, подготовка и проведение открытого процесса по делу «троцкистско-зиновьевского центра»².

В переписке большое место отведено также таким темам, как голод 1932 г., промышленное производство, проблемы внешней политики, положение на Дальнем Востоке, отношения с Китаем, восстановление отношений с Соединенными Штатами Америки, конфликты с Японией, война в Испании.

Ряд сталинских писем, полученных Кагановичем, предназначались также и некоторым другим членам Политбюро, чаще всего Молотову, или Политбюро в целом. В них Сталин требовал решить ту или иную проблему, ставил перед Политбюро определенные задачи. В нашей публикации два героя – Сталин и Каганович. Один был вождем для народа и «хозяином» (как называли его между собой высшие советские чиновники) для своего окружения. Второй – верным помощником и исполнителем воли «хозяина». В годы, к которым относится переписка, Каганович занимал важнейшие должности в партийно-государственной верхушке. В 1931–1934 гг., в период своего наивысшего влияния, он был одновременно секретарем ЦК ВКП(б), руководителем столичной московской партийной организации, заместителем Сталина в Комиссии обороны – совместном органе Политбюро и СНК СССР, а в начале 1934 г. возглавил вдобавок Комиссию партийного контроля при ЦК ВКП(б) и Комиссию по железнодорожному транспорту – организованную по типу Комиссии обороны высшую партийно-государственную инстанцию для руководства транспортом. Неудивительно поэтому, что переписка Сталина и Кагановича отражала ряд важнейших проблем руководства страной и партией и, в конечном счете, процесс изменений характера власти, самого Сталина и его взаимоотношений с соратниками на том важном рубеже советской истории, который хорошо запомнил Каганович: до и после 1932 г.

Письма между Москвой и Югом пересылались при помощи курьера НКВД, что обычно занимало два-три дня. По этой причине помимо писем Сталин и Каганович в период отпусков Сталина регулярно (в большинстве случаев почти каждый день) обменивались телеграммами, которые передавались шифром. При отправке сталинских текстов на зашифровку секретарь делал отметку о дате отправки и ставил номер телеграммы. Эти данные, наряду с указаниями о времени приема телеграммы в Москве, сохранившимися на бланках расшифровки, оговариваются в примечаниях.

По понятным причинам письма представляют собой более интересный и содержательный вид источника, чем телеграммы. Но с середины 30-х годов переписка советских вождей становится все более фрагментарной и формальной. Письма почти полностью вытесняются сухими телеграммами. Начиная с 1937 г. переписка между Сталиным и его соратниками, характерная для 20-х – первой половины 30-х годов, почти прекращается. Это обстоятельство требует специальных пояснений.

единовластие Сталина установилось к 1937-38 гг.

Самое простое объяснение отсутствия писем начиная с определенного периода – их уничтожение в силу «деликатности» (напомним, что в 1935–1936 гг. набирали новую силу репрессивные акции, а на 1937–1938 гг. пришелся взрыв «большого террора»). Однако многие факты позволяют утверждать, что такие письма просто не существовали. В пользу этого утверждения можно упомянуть несколько обстоятельств как политического, так и чисто технического характера.

Несомненно, что по мере укрепления личной власти Сталина у него оставалось все меньше оснований обсуждать с соратниками те или иные проблемы. Политбюро как коллективный орган руководства теряло свое прежнее значение. Принимая решение, Сталин уже не должен был убеждать или переубеждать членов Политбюро, потому что заранее был уверен в их покорности. Такое положение окончательно сложилось в ходе «большого террора» 1937–1938 гг., когда были физически уничтожены несколько членов Политбюро, а остальные находились под угрозой репрессий.

Однако переписка между высшими советскими руководителями во многом зависела не только от политических обстоятельств, но и от состояния связи между Москвой и южными курортными районами. Долгое время письма, посылаемые со специальными курьерами, были важным видом связи. Подобная переписка имела многие недостатки. Письма шли достаточно долго, и Сталину приходилось нередко сетовать на отсутствие своевременной информации по тому или иному вопросу. Параллельно с перепиской использовался телеграф. Но передача, прием и расшифровка посланий, особенно значительных по объему, были достаточно трудоемкими. К тому же причастность к этому процессу группы технических сотрудников исключала обсуждение ряда вопросов. Выходом из положения могла быть надежная телефонная связь. Однако она долгое время отсутствовала. «Жаль, что нет с Сочи (не понимаю почему) связи „вертушкой” (правительственная телефонная связь. – Cост.), все же можно было бы почаще сноситься непосредственно, а не посредством переписки», – писал Сталину 21 июня 1932 г. К.Е.Ворошилов³. «По телефону нелегко говорить – приходится реветь, слышно очень плохо, хотя иногда слышно довольно прилично»; «Пишу это письмо и посылаю с тов. Гинзбургом. Пытались раз по телефону, ничего не вышло», – писал Г.К.Орджоникидзе (у которого, кстати, были проблемы со слухом) жене с юга в марте 1933 г.⁴

Закрытый (высокочастотный) канал телефонной связи («ВЧ») между Москвой и правительственными дачами на юге, судя по всему, был налажен в 1935 г. С этого времени Сталин и его соратники начали обмениваться также телефонограммами. Часть вопросов решалась в непосредственном общении Сталина с членами Политбюро по телефону. Так, в письме Кагановича Сталину от 14 сентября 1936 г. есть фраза: «Об испанских делах я вас информировал по телефону». В общем, технический прогресс нанес непоправимый ущерб будущим историкам. Как и повсюду в мире, Сталин и его соратники все больше предпочитали телефон.

Публикуемые письма являются важным, уникальным источником по советской истории 1930-х годов. В примечаниях к каждому письму содержатся разъяснения к конкретным фактам, о которых идет речь в переписке. Для подготовки примечаний и вводной статьи использовалась как имеющаяся литература, так и архивные источники. Среди этих источников необходимо выделить документы Политбюро, поскольку в переписке прежде всего обсуждались проблемы, составлявшие предмет деятельности именно этого высшего органа партийно-государственной власти. Решения по поднимаемым в переписке вопросам выявлялись в протоколах (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3), а также в особых протоколах (решения с грифом «особая папка») заседаний Политбюро (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162).

Как показывают архивные материалы, Каганович в 1931–1935 гг. был основным адресатом Сталина, однако это не означает, что вождь во время отпусков не поддерживал контакты с другими своими соратниками. Помимо писем, направленных на имя Кагановича, но фактически обращенных к другим члена