Жид Андре

Возвращение из СССР

 

Конспект.

Электронный текст книги: 0,1 Мб

Перевод - А. Лапченко

 

Подготовка электронного текста - А.Панфилов (palva@mail.ru)

Оригинал текста расположен на http://knigidz.nm.ru.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Три года назад я говорил о своей любви, о своем восхищении Советским Союзом. Там совершался беспрецедентный эксперимент, наполнявший наши сердца надеждой, оттуда мы ждали великого прогресса, там зарождался порыв, способный увлечь все человечество. Чтобы быть свидетелем этого обновления, думал я, стоит жить, стоит отдать жизнь, чтобы ему способствовать. В наших сердцах и умах мы решительно связывали со славным будущим СССР будущее самой культуры. Мы много раз это повторяли, нам хотелось бы иметь возможность повторить это и теперь.

Но уже перед поездкой туда, - чтобы увидеть все своими глазами, - недавние решения, свидетельствовавшие о перемене взглядов, стали вызывать беспокойство.

Я писал тогда, в октябре 1935-го: "Глупость и нечестность нападок на СССР заставляют нас выступать в его защиту с еще большим упорством. Как только мы перестанем это делать, на защиту СССР тотчас бросятся его хулители. Ибо они одобрят те уступки и компромиссы, которые им дадут возможность сказать: "Вы видите теперь!", но из-за которых он отклонится от намеченной цели. И пусть наш взгляд, сосредоточенный на этой самой цели, не позволит нам отвернуться от СССР".

Однако продолжая верить и сомневаясь в себе самом до получения более подробных сведений, спустя четыре дня после приезда в Москву я еще заявлял в своей речи на Красной площади по случаю похорон Горького: "В наших умах судьбу культуры мы связываем с СССР. Мы будем его защищать".

Я всегда утверждал, что желание быть постоянно верным самому себе часто таит опасность оказаться неискренним. Я считаю, что особенно важно быть искренним именно тогда, когда речь идет об убеждениях многих людей, включая ваши собственные.

Если я с самого начала ошибся, то лучше всего признаться в этом как можно раньше, ибо я в ответе за тех, кто станет жертвой моей ошибки. В этом случае самолюбие не должно мешать. Впрочем, у меня его очень мало. Есть вещи, которые в моих глазах гораздо важнее моего "я", важнее СССР: это человечество, его судьба, его культура.

Но ошибся ли я с самого начала? Те, кто следил последний год за событиями в СССР, скажут, кто из нас переменился - я или СССР. Под СССР я имею в виду тех, кто им руководит.

Другие, более осведомленные, чем я, скажут, только ли кажущиеся эти перемены и не является ли то, что мы воспринимаем как отклонение от курса, фатальным следствием некоей изначальной предрасположенности.

СССР "строится". Важно об этом постоянно напоминать себе. Поэтому захватывающе интересно пребывание в этой необъятной стране, мучающейся родами, - кажется, само будущее рождается на глазах.

Там есть хорошее и плохое. Точнее было бы сказать: самое лучшее и самое худшее. Самое лучшее достигалось часто ценой невероятных усилий. Усилиями этими не всегда и не везде достигалось то, чего желали достигнуть. Иногда позволительно думать: пока еще. Иногда худшее сочетается с лучшим, можно даже сказать, оно является его продолжением. И переходы от яркого света к мраку удручающе резки. Нередко путешественник, имея определенное мнение, вспоминает только одно или другое. Очень часто друзья СССР отказываются видеть плохое или, по крайней мере, его признать. Поэтому нередко правда об СССР говорится с ненавистью, а ложь - с любовью.

Я же устроен так, что строже всего отношусь к тем, кого хотел бы любить. Немного стоит любовь, состоящая из одних похвал, и я думаю, что окажу большую услугу и самому СССР, и его делу, если буду говорить о нем искренне и нелицеприятно. Мое восхищение СССР, восхищение теми успехами, которых он уже добился, позволяет мне высказывать критику по его адресу. Во имя связанных с ним ожиданий, во имя всего того в особенности, на что он нам позволяет надеяться.

Кто может определить, чем СССР был для нас? Не только избранной страной - примером, руководством к действию. Все, о чем мы мечтали, о чем помышляли, к чему стремились наши желания и чему мы готовы были отдать силы, - все было там. Это была земля, где утопия становилась реальностью. Громадные свершения позволяли надеяться на новые, еще более грандиозные. Самое трудное, казалось, было уже позади, и мы со счастливым сердцем поверили в неизведанные пути, выбранные им во имя страдающего человечества.

До какой степени, в случае неудачи, наша вера была бы оправданной? Но сама мысль о неудаче недопустима. Если некоторые обещания остались невыполненными, в чем искать причину? Считать ли, что причина в первых декретах или, точнее, в нестрогом их выполнении - отклонениях, нарушениях, приспособлении к обстоятельствам, чем бы они ни оправдывались?..

Я рассказываю здесь о своих личных впечатлениях от всего, что мне с законной гордостью показывали в СССР и что я смог увидеть сам. Достижения СССР во многих областях замечательны. Порой даже можно вообразить, что здесь царит счастье.

Те, кто с одобрением относился к моим попыткам в Конго самому во всем разобраться, когда, отказавшись от губернаторского автомобиля, я старался беседовать с каждым встречным, осудят ли они меня за то, что и в СССР я был озабочен тем же - не дать себе пустить пыль в глаза?..

Не сомневаюсь, что этой книгой воспользуются противники, те, для кого "любовь к порядку сочетается с вкусом к тирании"¹. Что ж, из-за этого ее не публиковать, не писать даже? Но я убежден, что, во-первых, СССР преодолеет тяжкие ошибки, о которых я пишу, и, во-вторых, - и это самое важное - даже и ошибки одной страны не могут скомпрометировать истину, которая служит общечеловеческому, интернациональному делу. Возможно, кому-то ложь умалчивания или упорство во лжи могут казаться оправданными, но на самом деле все это только на руку врагам, истина же, как бы ни была жестока, наносит раны только ради исцеления.

I

Общаясь с рабочими на стройках, на заводах или в домах отдыха, в садах, в "парках культуры", я порой испытывал истинную радость. Я чувствовал, как по-братски относятся они ко мне, и из сердца уходила тревога, оно наполнялось радостью. Поэтому и на фотографиях, сделанных там, я запечатлен улыбающимся, смеющимся чаще, чем это могло бы быть здесь, во Франции. И сколько раз слезы наворачивались на глаза от радости, слезы любви и нежности: например, в шахтерском доме отдыха в Донбассе, недалеко от Сочи... Нет, нет! Ничего там не согласовывалось заранее, не было никакой подготовки - я пришел неожиданно, вечером, без предупреждения и тотчас почувствовал к ним доверие.

А это внезапное посещение детского лагеря под Боржоми - очень скромного, почти убогого, но где дети сияли здоровьем, счастьем, они словно хотели поделиться со мной своей радостью. Что сказать? Словами не выразить этого искреннего и простого чувства... А сколько было кроме этих и других встреч! Грузинские поэты, студенты, интеллигенты, рабочие в особенности - многие были мне по душе, я жалел, что не знаю их языка. В их улыбках, во взглядах было столько неподдельной сердечности! Надо сказать, что повсюду я был представлен как друг и чувствовал всюду дружеское к себе отношение. Я хотел бы быть достойным еще большей дружбы, и это тоже побуждает меня говорить.

Разумеется, наиболее охотно вам показывают все самое лучшее. Но нам много раз случалось неожиданно заходить в сельские школы, в детские сады, клубы, которые нам не собирались показывать и которые, несомненно, ничем не отличались от остальных. И ими я восхищался больше всего, и именно потому, что там ничего не было приготовлено заранее для показа.

детей кормят 5 раз в день

Дети во всех пионерских лагерях, которые я видел, красивы, сыты (кормят пять раз в день), хорошо ухожены, взлелеяны даже, веселы. Взгляд светлый, доверчивый. Смех простодушный и искренний. Иностранец мог бы им показаться смешным, но ни разу ни у кого я не заметил ни малейшей насмешки².

парки в Москве

Такое же выражение спокойного счастья мы часто видели и у взрослых, тоже красивых, сильных. "Парки культуры", где они собираются после работы по вечерам, - их несомненное достижение. И среди прочих - "парки культуры" Москвы.

Я часто туда ходил. Это место для развлечений, нечто вроде огромного "Луна-парка". Ступив за ворота, вы сразу оказываетесь в особом мире. Толпы молодежи, мужчин и женщин, повсюду серьезность, выражение спокойного достоинства. Ни малейшего намека на пошлость, глупый смех, вольную шутку, игривость или даже флирт. Повсюду чувствуется радостное возбуждение. Здесь затеваются игры, чуть дальше - танцы. Обычно всем руководят затейник или затейница, и везде порядок. Но зрителей всегда гораздо больше, чем танцующих. Дальше - народные песни и танцы, чаще всего под обычный аккордеон. На специальной площадке, куда может зайти каждый, - любители-акробаты. Руководит, страхует опасные прыжки тренер. Еще дальше - гимнастические снаряды. Каждый терпеливо ждет своей очереди. Тренируются. Большие площадки отведены для волейбола. Я не уставал наслаждаться красотой, силой, изяществом игроков. Еще дальше - спокойные игры: шахматы, шашки и множество других игр, требующих терпения и сноровки. Есть мне неизвестные, чрезвычайно замысловатые. Есть и такие, которые развивают гибкость, силу или ловкость. Они мне нигде не встречались, и я их не берусь описывать, но иные могли бы иметь успех и у нас. Было бы чем занять время. Есть игры для взрослых и для детей. Для совсем маленьких тоже отведено место, там построены игрушечные дома, поезда, пароходы, детские автомобили, для детского возраста приспособлено много различного инструмента. Вдоль большой аллеи, ведущей на площадку для настольных игр (где толпятся любители, ожидающие, когда освободится столик), стенды с ребусами, шарадами и загадками. И во всем этом, я повторяю, ни малейшей пошлости. Этой благовоспитанной громадной толпе нельзя отказать в достоинстве, вежливости. Публика состоит почти исключительно из рабочих, которые приходят сюда отдохнуть, позаниматься спортом, развлечься или узнать что-нибудь полезное (там, кроме прочего, есть также читальные залы, библиотеки, кинотеатры, лектории и т. д.). На Москве-реке - бассейны. В огромном парке повсюду небольшие эстрады, с которых вещают импровизированные лекторы. Лекции разные - по истории, географии, - сопровождаются наглядными пособиями. Или - по практической медицине и физиологии, с анатомическими плакатами, и т. д. Слушают с большим вниманием. Я уже говорил - ни разу и нигде я не уловил ни малейшей насмешки.

А вот - небольшой открытый театр, где ни одного свободного места, человек пятьсот в благоговейном молчании слушают актера, читающего Пушкина (из "Евгения Онегина"). В углу парка, недалеко от входа, владения парашютистов. Там это очень популярный вид спорта. Через каждые две минуты с вершины сорокаметровой вышки прыгают по очереди любители парашютного спорта. Жесткий удар о землю - можно считать себя парашютистом. Ну, кто рискнет? Народ спешит, ждет, выстраивается в очередь. Я уже не говорю о большом Зеленом театре, где на иные спектакли собирается до двадцати тысяч зрителей.

Московский парк культуры - самый большой и лучше других оборудованный различными аттракционами. Ленинградский же парк - самый красивый. Но сейчас каждый город в СССР помимо детских садов имеет свой парк культуры.

заводы

Само собой разумеется, я побывал и на многих заводах. От их нормальной работы зависит народное благосостояние. Но я не специалист и не могу судить, как там организовано производство. Это дело других, и я присоединяюсь к их похвалам. В моей же компетенции исключительно вопросы психологические. Именно и почти исключительно ими я собираюсь здесь заняться. Если же косвенно я затрагиваю социальные вопросы, то тоже только с точки зрения психологической.

С возрастом у меня все меньше интереса к пейзажам, сколь бы красивыми они ни были. И все больший интерес к людям. Люди в СССР замечательные. В Грузии, Кахетии, Абхазии (я говорю только о том, что видел) и еще в особенности, как мне показалось, в Крыму и в Ленинграде.

Я присутствовал на празднике молодежи в Москве на Красной площади. Безобразные здания напротив Кремля были замаскированы зеленью и плакатами. Все было устроено великолепно и даже (спешу об этом сказать здесь, потому что впоследствии не всегда для этого будет повод) с отменным вкусом. Прибывшая с севера и юга, востока и запада прекрасная молодежь участвовала в параде на Красной площади. Он продолжался несколько часов. Я не представлял себе столь великолепного зрелища. Конечно, его замечательные участники были заранее отобраны, подготовлены, натренированы. Но как не восхищаться страной и режимом, способными такую молодежь создавать?

Я видел Красную площадь за несколько дней до этого, во время похорон Горького. Я видел, как тот же самый народ - тот же самый и в то же время другой, похожий, скорее, как я думаю, на русский народ при царском режиме, - шел нескончаемым потоком мимо траурного катафалка в Колонном зале. Тогда это были не самые красивые, не самые сильные, не самые веселые народные представители, а "первые встречные" в скорби - женщины, дети особенно, иногда старики, почти все плохо одетые и казавшиеся иногда очень несчастными. Молчаливая, мрачная, сосредоточенная колонна двигалась, казалось, в безупречном порядке из прошлого, и шла она гораздо дольше, чем та другая - парадная. Я очень долго вглядывался в нее. Кем был Горький для всех этих людей? Толком не знаю. Учитель? Товарищ? Брат? И на всех лицах, даже у малышей, - печать грустного изумления, выражение глубокой скорби. Сколько я видел людей, чья одухотворенность лишь подчеркивалась бедностью. Чуть не каждого мне хотелось прижать к сердцу!

Нигде отношения между людьми не завязываются с такой легкостью, непринужденностью, глубиной и искренностью, как в СССР. Иногда достаточно одного взгляда, чтобы возникла горячая взаимная симпатия. Да, я не думаю, что где-нибудь еще, кроме СССР, можно испытать чувство человеческой общности такой глубины и силы. Несмотря на различия языков, нигде и никогда еще я с такой полнотой не чувствовал себя товарищем, братом. И ради этого я готов отдать самые красивые пейзажи в мире.

О пейзажах, впрочем, я еще буду говорить, но сначала расскажу о нашей первой встрече с группой комсомольцев.

группа иностранных писателей (?)

Это было в поезде на пути из Москвы в Орджоникидзе (бывший Владикавказ). Путь долгий. От имени Союза советских писателей Михаил Кольцов предоставил в наше распоряжение специальный, очень комфортабельный вагон. Все шестеро мы неожиданно прекрасно устроились: Джеф Ласт, Гийю, Эрбар, Шифрин, Даби и я. С нами наш гид и переводчик - верный товарищ Боля. Кроме спальных купе, в вагоне был еще салон, где нам накрывали стол. Лучше не бывает. Но что нам не нравилось - это невозможность общаться с пассажирами поезда. Спустившись на платформу на ближайшей станции, мы обнаружили, что в соседнем вагоне едет очень приятная компания. Это были комсомольцы, которые собирались во время каникул совершить восхождение на Казбек. Мы добились, чтобы открыли двери между вагонами, и вскоре познакомились с нашими замечательными попутчиками. Я привез из Парижа разные головоломные игры, не похожие на те, которые знают в СССР. Они обычно помогают мне быстро завязывать отношения с людьми, когда я не знаю их языка. Игры переходили из рук в руки. Парни и девушки не успокаивались, пока не справлялись с головоломкой. "Комсомольцы никогда не сдаются", - говорили они нам со смехом. Их вагон был очень тесным, стояла жара, и все задыхались от духоты. Но это было прекрасно.

…

Москва

II

Но все равно Москва остается самым привлекательным городом - она живет могучей жизнью. Но не будем вглядываться в дома - толпа меня интересует больше.

все похожи (ср. с Троцким)

Летом почти все ходят в белом. Все друг на друга похожи. Нигде результаты социального нивелирования не заметны до такой степени, как на московских улицах, - словно в бесклассовом обществе у всех одинаковые нужды. Я, может быть, преувеличиваю, но не слишком. В одежде исключительное однообразие. Несомненно, то же самое обнаружилось бы и в умах, если бы это можно было увидеть. Каждый встречный кажется довольным жизнью (так долго во всем нуждались, что теперь довольны тем немногим, что есть). Когда у соседа не больше, человек доволен тем, что он имеет. Различия можно заметить, если только внимательно присмотреться. На первый взгляд кажется, что человек настолько сливается с толпой, так мало в нем личного, что можно было бы вообще не употреблять слово "люди", а обойтись одним понятием "масса".

очереди в 200-300 человек до открытия

Я сливаюсь с массой, погружаюсь в толпу. Что делают эти люди перед магазином? Они стоят в очереди. В очереди, которая протянулась до ближайшей улицы. Стоят человек двести или триста, спокойно, терпеливо, - ждут. Еще рано, и магазин закрыт. Я возвращаюсь минут через сорок - те же люди продолжают стоять. Для меня это удивительно - зачем было приходить раньше? Что они выигрывают? - Как что выигрывают? Обслужат тех, кто пришел первым.

И мне объясняют, что в газетах было объявлено о большом поступлении... не знаю чего (кажется, речь шла о подушках). Их будет, может быть, четыреста или пятьсот штук на восемьсот, тысячу или полторы тысячи покупателей. Задолго до вечера их не останется ни одной. Нужды так велики, а публика так многочисленна, что долго еще спрос будет превышать предложение, и превышать значительно. Справиться с этим трудно.

Спустя несколько часов я захожу в магазин. Громадное помещение, невообразимая толкотня. Продавцы, впрочем, сохраняют спокойствие, потому что вокруг них ни малейшего признака нетерпения. Каждый ждет своей очереди, стоя или сидя, часто с ребенком на руках. Очередь не регулируется, однако ни малейшего признака беспорядка. Здесь можно провести все утро, весь день - в спертом воздухе, которым, сначала кажется, невозможно дышать, но потом люди привыкают, как привыкают ко всему. Я хотел сначала написать: "смиряются", но дело тут не в смирении - русский человек, кажется, находит удовольствие в ожидании, он и вас тоже ради забавы может заставить ждать.

Продираясь сквозь толпу (или подталкиваемый ею), я обошел магазин вдоль и поперек и сверху донизу. Товары, за редким исключением, совсем негодные. Можно даже подумать, что ткани, вещи и т. д. специально изготавливаются по возможности непривлекательными, чтобы их можно было купить только по крайней нужде, а не потому, что они понравились. Мне хотелось привезти какие-нибудь сувениры друзьям, но все выглядит ужасно. Однако за последние месяцы, как мне сказали, были предприняты усилия, чтобы повысить качество, и если хорошо поискать, потратить на это время, то можно кое-где обнаружить вещи довольно приятные. Но чтобы заниматься качеством, надо добиться требуемого количества. В течение долгого времени всего было мало. Теперь положение выравнивается, но с трудом. Впрочем, люди в СССР, похоже, склонны покупать все, что им предложат, даже то, что у нас на Западе показалось бы безобразным. Скоро, я надеюсь, с ростом производства увеличится выпуск хороших товаров, можно будет выбирать, и одновременно с этим будет уменьшаться выпуск плохих.

Вопрос о качестве относится особенно к продуктам питания. В этой области предстоит еще много сделать. Но когда мы пожаловались на плохое качество некоторых продуктов, Джеф Ласт, приехавший в СССР уже в четвертый раз после двухлетнего перерыва, напротив, с восхищением отозвался о достигнутых успехах. Овощи и в особенности фрукты если не совсем плохие, то, по крайней мере, за редким исключением, неважные. Очень много дынь, но безвкусных. Вино, в общем, хорошее (вспоминается, в частности, прекрасное Цинандали в Кахетии). Пиво сносное. Копченая рыба (в Ленинграде) прекрасная, но не выдерживает транспортировки.

против отсутствия конкуренции

…антикапитализм автора

Вкус, впрочем, развивается только тогда, когда есть возможность выбора и сравнения. Выбирать не из чего. Поневоле предпочтешь то, что тебе предложат, выхода нет - надо или брать, что тебе дают, или отказываться. Если государство одновременно производитель, покупатель и продавец - качество зависит от уровня культуры.

И тогда, несмотря на весь свой антикапитализм, я думаю о тех людях у нас - от крупного промышленника до мелкого торговца, - которые с ног сбиваются и мучаются одной мыслью: что бы еще такое придумать, чтобы удовлетворить публику? С какой изощренной изобретательностью каждый из них ищет способа свалить конкурента! Государству же до этого дела мало - у него нет конкурентов. Качество? "Зачем оно, если нет конкуренции?" - говорят нам. Именно так, очень бесхитростно, объясняют нам плохое качество всего производимого в СССР, а заодно и отсутствие вкуса у публики. Если бы даже вкус и был, что бы изменилось? Нет, прогресс будет здесь теперь зависеть не от конкуренции, а от возрастающей требовательности, которая, в свою очередь, будет увеличиваться с ростом культуры. Во Франции этот процесс, несомненно, шел бы быстрее, потому что требовательность уже есть.

 

/далее – ремарки по тексту

И вот еще что: в каждой советской республике было свое народное искусство. Что с ним стало? Из-за эгалитарных тенденций долгое время с ним отказывались считаться. Но сейчас к национальным искусствам снова возрождается интерес, их поощряют, их возрождают и, кажется, понимают их непреходящую ценность. Разве не было бы проявлением разумной дальновидности вновь вернуться к образцам этого искусства, восстановить, например, старинные рисунки на тканях и предложить их публике? Трудно представить что-нибудь более глупо-буржуазное, более мещанское, чем нынешняя продукция. Витрины московских магазинов повергают в отчаяние. Старинные же ткани с рисунком, нанесенным вручную, прекрасны. Это было народное ремесло, но это было искусство.

Стахановское движение

Возвращаюсь к москвичам. Иностранца поражает их полная невозмутимость. Сказать "лень" - это было бы, конечно, слишком... "Стахановское движение" было замечательным изобретением, чтобы встряхнуть народ от спячки (когда-то для этой цели был кнут). В стране, где рабочие привыкли работать, "стахановское движение" было бы не нужным. Но здесь, оставленные без присмотра, они тотчас же расслабляются. И кажется чудом, что, несмотря на это, дело идет. Чего это стоит руководителям, никто не знает. Чтобы представить себе масштабы этих усилий, надо иметь в виду врожденную малую "производительность" русского человека.

врожденная лень - предрассудки

На одном из заводов, который прекрасно работает (я в этом ничего не понимаю, восхищаюсь же машинами потому, что вообще к ним отношусь с доверием; но мне ничто не мешает приходить в восторг от столовой, рабочего клуба, их жилища - от всего, что создано для их блага, их просвещения, их отдыха), мне представляют стахановца, громадный портрет которого висит на стене. Ему удалось, говорят мне, выполнить за пять часов работу, на которую требуется восемь дней (а может быть, наоборот: за восемь часов - пятидневную норму, я уже теперь не помню). Осмеливаюсь спросить, не означает ли это, что на пятичасовую работу сначала планировалось восемь дней. Но вопрос мой был встречен сдержанно, предпочли на него не отвечать.

Тогда я рассказал о том, как группа французских шахтеров, путешествующая по СССР, по-товарищески заменила на одной из шахт бригаду советских шахтеров и без напряжения, не подозревая даже об этом, выполнила стахановскую норму.

Невольно спрашиваешь себя, каких успехов советский режим добился бы с темпераментом, усердием, добросовестностью и профессиональной подготовкой наших рабочих. Кроме стахановцев на этом сером фоне выделяется пылкая молодежь, keen at work, - закваска, способная заставить подняться тесто.

Эта инерция массы, пожалуй, была и до сих пор остается одной из самых сложных проблем, которые предстояло решать Сталину. Отсюда и "ударники", и "стахановское движение". Возврат к неравной заработной плате объясняется этими же причинами.

вот простое, но самое разумное объяснение, без политики, чем страдает Троцкий

Образцовый колхоз

В окрестностях Сухуми мы побывали в образцовом колхозе. Ему шесть лет. Первое время едва сводил концы с концами, теперь - один из самых процветающих, его называют "миллионером". Всюду виден достаток. Колхоз занимает очень большую площадь. Климат благоприятный, все растет быстро.

Деревянные дома, приподнятые над землей на сваях, прекрасны и живописны, окружены большими фруктовыми садами, между деревьями цветы, овощи. В прошлом году колхоз получил большие прибыли, что позволило иметь значительные накопления, поднять до шестнадцати рублей выплату за трудодень. Как образовалась такая цифра? Точно так же, как если бы колхоз был сельскохозяйственным капиталистическим предприятием и доход распределялся бы поровну между акционерами. Ибо остается непреложным факт: в СССР нет больше эксплуатации большинства меньшинством. Это громадное достижение. "Здесь у нас нет больше акционеров. Сами рабочие (имеются в виду рабочие колхоза, разумеется) распределяют между собой доходы, без каких-либо отчислений государству"⁵. Это было бы прекрасно, если бы не было других - бедных колхозов, которым не удается сводить концы с концами. Потому что, если я правильно понял, колхозы полностью автономны и между ними нет никакой взаимопомощи. Возможно, я ошибся? Хотелось бы ошибиться⁶.

Я был в домах многих колхозников этого процветающего колхоза...⁷ Мне хотелось бы выразить странное и грустное впечатление, которое производит "интерьер" в их домах: впечатление абсолютной безликости. В каждом доме та же грубая мебель, тот же портрет Сталина - и больше ничего. Ни одного предмета, ни одной вещи, которые указывали бы на личность хозяина. Взаимозаменяемые жилища. До такой степени, что колхозники (которые тоже кажутся взаимозаменяемыми) могли бы перебраться из одного дома в другой и не заметить этого⁸. Конечно, таким способом легче достигнуть счастья. Как мне говорили, радости у них тоже общие. Своя комната у человека только для сна. А все самое для него интересное в жизни переместилось в клуб, в "парк культуры", в места собраний. Чего желать лучшего? Всеобщее счастье достигается обезличиванием каждого. Счастье всех достигается за счет счастья каждого. Будьте как все, чтобы быть счастливым.

III

единомыслие

В СССР решено однажды и навсегда, что по любому вопросу должно быть только одно мнение. Впрочем, сознание людей сформировано таким образом, что этот конформизм им не в тягость, он для них естествен, они его не ощущают, и не думаю, что к этому могло бы примешиваться лицемерие. Действительно ли это те самые люди, которые делали революцию? Нет, это те, кто ею воспользовался. Каждое утро "Правда" им сообщает, что следует знать, о чем думать и чему верить. И нехорошо не подчиняться общему правилу. Получается, что, когда ты говоришь с каким-нибудь русским, ты говоришь словно со всеми сразу. Не то чтобы он буквально следовал каждому указанию, но в силу обстоятельств отличаться от других он просто не может. Надо иметь в виду также, что подобное сознание начинает формироваться с самого раннего детства... Отсюда странное поведение, которое тебя, иностранца, иногда удивляет, отсюда способность находить радости, которые удивляют тебя еще больше. Тебе жаль тех, кто часами стоит в очереди, - они же считают это нормальным. Хлеб, овощи, фрукты кажутся тебе плохими - но другого ничего нет. Ткани, вещи, которые ты видишь, кажутся тебе безобразными - но выбирать не из чего. Поскольку сравнивать совершенно не с чем - разве что с проклятым прошлым, - ты с радостью берешь то, что тебе дают. Самое главное при этом - убедить людей, что они счастливы настолько, насколько можно быть счастливым в ожидании лучшего, убедить людей, что другие повсюду менее счастливы, чем они. Этого можно достигнуть, только надежно перекрыв любую связь с внешним миром (я имею в виду - с заграницей). Потому-то при равных условиях жизни или даже гораздо более худших русский рабочий считает себя счастливым, он и на самом деле более счастлив, намного более счастлив, чем французский рабочий. Его счастье - в его надежде, в его вере, в его неведении.

чересчур отвлеченно

поправка на писательские линзы

Мне очень трудно привести в порядок свои размышления - так все эти проблемы взаимосвязаны, друг с другом переплетаются. Я не техник, поэтому экономические проблемы меня интересуют с психологической стороны. Психологически я могу себе объяснить, почему надо жить под колпаком, перекрывать границы: до тех пор пока не утвердится новый порядок, пока дела не наладятся, ради счастья жителей СССР важно, чтобы счастье это было защищено.

советская культура

Нас восхищает в СССР стремление к культуре, к образованию. Но образование служит только тому, чтобы заставить радоваться существующему порядку, заставить думать: СССР... Ave! Spes unica!⁹ Эта культура целенаправленная, накопительская, в ней нет бескорыстия и почти совершенно отсутствует (несмотря на марксизм) критическое начало. Я знаю, там носятся с так называемой "самокритикой". Со стороны я восхищался ею и думаю, что при серьезном и искреннем отношении она могла бы дать замечательные результаты. Однако я быстро понял, что, кроме доносительства и замечаний по мелким поводам (суп в столовой холодный, читальный зал в клубе плохо выметен), эта критика состоит только в том, чтобы постоянно вопрошать себя, что соответствует или не соответствует "линии". Спорят отнюдь не по поводу самой "линии". Спорят, чтобы выяснить, насколько такое-то произведение, такой-то поступок, такая-то теория соответствуют этой священной "линии". И горе тому, кто попытался бы от нее отклониться. В пределах "линии" критикуй сколько тебе угодно. Но дальше - не позволено. Похожие примеры мы знаем в истории.

Нет ничего более опасного для культуры, чем подобное состояние умов. Дальше я скажу об этом.

незнание заграницы

Советский гражданин пребывает в полнейшем неведении относительно заграницы¹⁰. Более того, его убедили, что решительно всё за границей и во всех областях - значительно хуже, чем в СССР. Эта иллюзия умело поддерживается - важно, чтобы каждый, даже недовольный, радовался режиму, предохраняющему его от худших зол.

Отсюда некий комплекс превосходства, несколько примеров которого я приведу ниже.

Каждый студент обязан изучать иностранный язык. Французский в совершенном небрежении. Им положено знать английский и в особенности немецкий. Я был удивлен, услышав, как плохо они говорят на нем. У нас школьники знают его лучше.

Мы спросили об этом одного из них и получили такое объяснение (по-русски, Джеф Ласт нам переводил) : "Еще несколько лет назад Германия и Соединенные Штаты могли нас чему-нибудь научить. Но сейчас нам за границей учиться нечему. Зачем тогда говорить на их языке?"¹¹

Впрочем, если они все же небезразличны к тому, что делается за границей, все равно значительно больше они озабочены тем, что заграница о них подумает. Самое важное для них - знать, достаточно ли мы восхищаемся ими. Поэтому боятся, что мы можем не все знать об их достоинствах. Они ждут от нас не столько знания, сколько комплиментов.

Очаровательные маленькие девочки, окружившие меня в детском саду (достойном, впрочем, похвал, как и все, что там делается для молодежи), перебивая друг друга, задают вопросы. И интересуются они не тем, есть ли детские сады во Франции, а тем, знаем ли мы во Франции, что у них есть такие прекрасные детские сады.

наивные вопросы простолюдинов, зазнайство

Вопросы, которые вам задают, иногда настолько ошеломляют, что я боюсь их воспроизводить. Кто-нибудь может подумать, что я их сам придумал. Когда я говорю, что в Париже тоже есть метро, - скептические улыбки. "У вас только трамваи? Омнибусы?.." Один спрашивает (речь уже идет не о детях, а о вполне грамотных рабочих), есть ли у нас тоже школы во Франции. Другой, чуть более осведомленный, пожимает плечами: да, конечно, во Франции есть школы, но там бьют детей, он знает об этом из надежного источника. Что все рабочие у нас очень несчастны, само собой разумеется, поскольку мы еще "не совершили революцию". Для них за пределами СССР - мрак. За исключением нескольких прозревших, в капиталистическом мире все прозябают в потемках.

Образованные и очень благовоспитанные девочки (в "Артеке", куда допускаются только избранные) удивлены, когда в разговоре о русских фильмах я им сообщил, что "Чапаев" и "Мы из Кронштадта" имели в Париже большой успех. Им ведь говорили, что все русские фильмы запрещены во Франции. И, поскольку им говорили об этом учителя, я вижу, что девочки сомневаются не в их, а в моих словах. Французы - известные шутники!

 

/в прим. ссылка на Гоголя

13 Эжен Даби, с которым я говорил об этом комплексе превосходства и к которому он со своей необычайной скромностью был особенно чувствителен, протянул мне второй том "Мертвых душ" - он его как раз тогда перечитывал. В начале тома помещено письмо Гоголя. Даби отчеркнул в нем несколько строк: "Многие из нас уже и теперь, особенно между молодежью, стали хвастаться не в меру русскими доблестями и думают вовсе не о том, чтобы их углубить и воспитать в себе, но чтобы выставить их напоказ и сказать Европе: "Смотрите, немцы: мы лучше вас!" Это хвастовство - губитель всего. Оно раздражает других и наносит вред самому хвастуну. Наилучшее дело можно превратить в грязь, если только им похвалишься и похвастаешь... Нет, по мне, уж лучше временное уныние и тоска от самого себя, нежели самонадеянность в себе".

Это русское хвастовство, о котором сожалеет Гоголь, нынешним воспитанием развивается и поощряется.

 

Группе морских офицеров на борту крейсера, который привел меня в восхищение ("полностью построен в СССР" ), я осмеливаюсь заметить, что, по моему мнению, во Франции лучше знают о событиях в СССР, нежели в СССР о том, что происходит во Франции. Поднялся неодобрительный ропот: "Правда" достаточно полно обо всем информирует. И вдруг резко какой-то лирик из группы: "В мире не хватило бы бумаги, чтобы рассказать обо всем новом, великом и прекрасном в СССР".

В этом же образцовом "Артеке", раю для образцовых детей - вундеркиндов, медалистов, дипломантов (поэтому я предпочитаю ему многие другие пионерские лагеря, более скромные и менее аристократические), - тринадцатилетний мальчик, если я не ошибаюсь, прибывший из Германии, но уже усвоивший здешний образ мыслей, показывает мне парк, обращая внимание на его красоты:

"Посмотрите, еще недавно здесь ничего не было... И вдруг - лестница. И так повсюду в СССР: вчера - ничего, завтра - все. Посмотрите вон на тех рабочих, как они работают! И повсюду в СССР такие же школы и пионерские лагеря. Разумеется, не все такие красивые, потому что "Артек" в мире только один. Сталин им специально интересуется. И все дети, которые приезжают сюда, - замечательные.

Скоро вы услышите тринадцатилетнего мальчика, который будет лучшим виолончелистом в мире. Его талант уже так высоко ценят у нас, что подарили ему редкую виолончель очень известного старинного мастера¹².

А здесь! Посмотрите на эту стену! Разве подумаешь, что ее построили за десять дней!"

Энтузиазм этого ребенка такой искренний, что я не хочу обращать его внимание на трещины в этой наспех возведенной стене. Он хочет видеть только то, что вызывает в нем гордость. В восхищении он добавляет: "Даже дети этому удивляются"¹³.

Эти детские речи (внушенные, зaучeнныe, может быть) показались мне настолько характерными, что я в тот же вечер их записал и теперь воспроизвожу здесь.

Я не хотел бы, однако, кому-нибудь дать повод подумать, что других воспоминаний об "Артеке" у меня не осталось. Слов нет, этот детский лагерь - чудесный. Расположенный в прекрасном месте, очень хорошо спланированный, он террасами спускается к морю. Все, что можно придумать для блага детей, для их гигиены, спортивных занятий, развлечений, отдыха, - все рационально устроено на площадках или на склонах холмов. Все дети дышат здоровьем, счастьем. Они были очень разочарованы, когда узнали, что мы не можем остаться на ночь: в честь нас был приготовлен традиционный костер, деревья на нижней террасе украшены транспарантами. На вечер была назначена разнообразная программа - песни, танцы, - но я попросил, чтобы все было закончено к пяти часам, нужно было вернуться в Севастополь до наступления ночи. И, как оказалось, хорошо сделал, потому что в этот вечер заболел сопровождавший меня Эжен Даби. Ничто, однако, не предвещало болезни, и он мог беззаботно наслаждаться спектаклем, который нам предложили дети, в особенности танцем маленькой таджички по имени, кажется, Тамара - той самой, которую обнимал Сталин на громадных плакатах, расклеенных по всей Москве. Невозможно выразить прелесть этого танца и обаяние исполнявшего его ребенка. "Одно из самых дивных воспоминаний об СССР", - говорил мне Даби, так же думал и я. Это был его последний счастливый день.

Отель в Сочи - один из самых приятных. Превосходный парк. Пляж - красивейший, но купальщики хотели от нас услышать, что ничего подобного у нас во Франции нет. Из учтивости мы не стали им говорить, что во Франции есть пляжи лучше, гораздо лучше этого.

Да, замечательно, что этот комфорт, этот полулюкс предоставлены в пользование народу, если только считать, что приезжающие отдыхать сюда - не слишком (снова) привилегированные. Обычно поощряются наиболее достойные, но при условии, если они следуют "линии", не выделяются из общей массы. И только такие пользуются льготами.

Вызывает восхищение в Сочи множество санаториев и домов отдыха, живописно расположенных вокруг города. И прекрасно, что все это построено для рабочих. Но тем более тяжело видеть, как тут же строят новый театр низкооплачиваемые, загнанные в нищенские лачуги рабочие.

Вызывает восхищение в Сочи Островский (см. приложение).

Если я расхваливал отель в Сочи, то что сказать об отеле "Синоп", недалеко от Сухуми? Он гораздо более высокого класса и в состоянии выдержать сравнение с самыми лучшими, самыми красивыми, самыми комфортабельными заграничными бальнеологическими отелями. Прекрасный парк сохранился еще с дореволюционных времен, но здание построено совсем недавно. Удобная планировка, в каждом номере терраса и ванная комната. Мебель подобрана с отличным вкусом. Кухня - превосходная, из лучших в СССР. Отель "Синоп" - одно из тех мест на земле, где человек себя чувствует почти чуть ли не в раю.

Рядом с отелем совхоз, снабжающий его провизией. Восхищают образцовая конюшня, образцовый хлев, образцовый свинарник и в особенности современная гигантская птицеферма. У каждой курицы на лапе кольцо с индивидуальным номером. Кладка яиц тщательно регистрируется, у каждой курицы для этой цели свой индивидуальный бокс, где ее запирают и выпускают только после того, как она снесется. (И мне затруднительно объяснить, почему яйца, которые нам подают в отеле, - не самые лучшие.) Добавлю, что попасть в эти места можно только после того, как вы вытрете подошвы о специальный коврик, пропитанный дезинфицирующим раствором. Скот рядом проходит свободно - что поделаешь!

Перейдя ручей, за которым начинается территория совхоза, вы увидите ряд лачуг. Комнату два на два с половиной метра снимают вчетвером, по два рубля с человека в месяц. Обед в совхозной столовой стоит два рубля - роскошь, которую не может себе позволить человек, зарабатывающий 75 рублей в месяц. Кроме хлеба рабочие вынуждены довольствоваться сушеной рыбой.

автор возражает против социальных контрастов

Неравенство в зарплате возражений не вызывает. Согласен, это необходимо. Но есть другие способы сгладить различия в жизненном уровне. Однако есть опасения, что неравенство не только не устранится, а станет ощутимее. Боюсь, как бы не сформировалась вскоре новая разновидность сытой рабочей буржуазии (и следовательно, консервативной, как ни крути), похожей на нашу мелкую буржуазию.

какие же?

запрещение абортов и преследование гомосексуалистов

Признаки этого видны повсюду¹⁴. И поскольку мы, увы, не можем сомневаться в том, что буржуазные инстинкты, подогревающие жажду наслаждений, расслабляющие человека, делающие его равнодушным к ближнему, дремлют в людских сердцах, несмотря ни на какую революцию (ибо человек не меняется, изменившись только внешне), я с тревогой слежу за тем, как в нынешнем СССР эти буржуазные инстинкты косвенно поощряются недавними решениями, встреченными у нас с одобрением, которое у меня вызывает беспокойство. С восстановлением семьи (как "ячейки общества"), права наследования и права на имущество по завещанию тяга к наживе, личной собственности заглушают чувство коллективизма с его товариществом и взаимопомощью. Не у всех, конечно. Но у многих. И мы видим, как снова общество начинает расслаиваться, снова образуются социальные группы, если уже не целые классы, образуется новая разновидность аристократии. Я говорю не об отличившихся благодаря заслугам или личным достоинствам, а об аристократии всегда правильно думающих конформистов. В следующем поколении эта аристократия станет денежной.

 

/14 Недавний закон о запрещении абортов поверг в отчаяние всех, кому низкая зарплата не позволяет создать свой дом, завести семью. Он поверг в отчаяние многих и по другим причинам. Разве не обещали в связи с этим законом нечто вроде плебисцита, всенародного обсуждения, с результатами которого должны были посчитаться? Громадное большинство высказалось (правда, более или менее открыто) против этого закона. С общественным мнением не посчитались, и к всеобщему изумлению, закон прошел. В газетах печатались, само собой разумеется, только одобрительные высказывания. В частных беседах, которые у меня были с многими рабочими, я слышал смиренные упреки, робкие жалобы.

Этот закон отчасти можно считать оправданным. Он направлен против очень прискорбных злоупотреблений. Но что думать, если встать на марксистскую точку зрения, о другом законе, принятом еще раньше и направленном против гомосексуалистов? В соответствии с этим законом они приравниваются к контрреволюционерам (инакомыслие преследуется даже в сексуальной сфере), подвергаются высылке на пять лет с повторным осуждением на тот же срок, если в ссылке не последует исправление.

 

Не преувеличены ли мои опасения? Хотелось бы, чтобы это было так. Впрочем, СССР уже продемонстрировал нам свою способность к неожиданным поворотам. Чтобы разом покончить с этим обуржуазиванием, одобряемым и поощряемым сейчас правительством, боюсь, как бы не понадобились в скором времени крутые меры, которые могут оказаться столь же жестокими, как и при ликвидации нэпа.

высокомерие власть имущих

…в СССР слишком много бедных

Как может не коробить то презрение или, по крайней мере, равнодушие, которое проявляют находящиеся или чувствующие себя "при власти" люди по отношению к "подчиненным", чернорабочим, горничным, домработницам¹⁵ и, я собирался написать, бедным. Действительно в СССР нет больше классов. Но есть бедные. Их много, слишком много. Я, однако, надеялся, что не увижу их - или, точнее, я и приехал в СССР именно для того, чтобы увидеть, что их нет.

 

/15 И как оборотная сторона всего этого - какой сервилизм, какое угодничество у прислуги! Не в отелях - там она держится с большим достоинством, что, впрочем, не мешает искреннему радушию и сердечности, - а у той, которая имеет дело с руководителями, "ответственными работниками".

 

К этому добавьте, что ни благотворительность, ни даже просто сострадание¹⁶ не в чести и не поощряются. Об этом заботу на себя берет государство. Оно заботится обо всем, и поэтому, естественно, необходимость в помощи отпадает. И отсюда некоторая черствость во взаимоотношениях, несмотря на дух товарищества. Разумеется, здесь не идет речь о взаимоотношениях между равными. Но в отношении к "нижестоящим" комплекс превосходства, о котором я говорил, проявляется в полной мере.

Это мелкобуржуазное сознание, которое все более и более утверждается там, - с моей точки зрения, решительно и глубоко контрреволюционное.

ложные обвинения в контрреволюционности

Но то, что нынче в СССР называют "контрреволюционным", не имеет никакого отношения к контрреволюции. Даже, скорее, наоборот.

Сознание, которое сегодня там считают контрреволюционным, на самом деле - революционное сознание, приведшее к победе над полусгнившим царским режимом. Хотелось бы думать, что людские сердца переполнены любовью к ближним или, по меньшей мере, не совсем лишены чувства справедливости. Но как только революция совершилась, победила и утвердилась, об этом уже нет речи, чувства, воодушевлявшие первых революционеров, становятся лишними, они мешают, как и все, что перестает служить. Эти чувства можно сравнить с лесами, которые возводят при кладке свода; как только в замок положили последний камень, их тотчас же убирают.

люди идеологически угнетены как нигде в мире

Сейчас, когда революция восторжествовала, когда она утверждается и приручается, когда она вступает в сделки. а по мнению иных - набирается ума, - те, в ком бродит еще революционный дух и кто считает компромиссом все эти последовательно совершаемые уступки, становятся лишними, они мешают, и поэтому их проклинают и уничтожают. И не лучше ли вместо словесного жонглирования признать, что революционное сознание (и даже проще: критический ум) становится неуместным, в нем уже никто не нуждается. Сейчас нужны только соглашательство, конформизм. Хотят и требуют только одобрения всему, что происходит в СССР. Пытаются добиться, чтобы это одобрение было не вынужденным, а добровольным и искренним, чтобы оно выражалось даже с энтузиазмом. И самое поразительное - этого добиваются. С другой стороны, малейший протест, малейшая критика могут навлечь худшие кары, впрочем, они тотчас же подавляются. И не думаю, чтобы в какой-либо другой стране сегодня, хотя бы и в гитлеровской Германии, сознание было бы так несвободно, было бы более угнетено, более запугано (терроризировано), более порабощено.

IV

На нефтеперегонном заводе в окрестностях Сухуми, где все кажется таким замечательным: столовая, рабочее общежитие, клуб (что касается самого завода, я в этом ничего не понимаю, а просто верю, что он достоин восхищения), мы остановились перед "стенной" газетой, вывешенной, по обыкновению, в клубе. У нас не было времени читать все заметки, но в рубрике "Красная помощь", где должны быть сообщения из-за границы, нас удивило отсутствие какого-либо намека на Испанию - в последние дни известия оттуда вызывали беспокойство. Мы не стали скрывать грустного удивления. Минута смущения, нас благодарят за замечание - оно будет обязательно учтено.

люди ждут указаний

Тот же вечер, банкет. Обычные многочисленные тосты. Когда уже было выпито за всех гостей и хозяев, поднимается Джеф Ласт и по-русски предлагает поднять бокалы за победу Красного фронта в Испании. Бурные аплодисменты, но, как нам показалось, не без легкого замешательства. И сразу, как бы в ответ, - тост за Сталина. В свою очередь, я предлагаю тост за политических заключенных в Германии, Венгрии, Югославии... На этот раз аплодируют искренно, чокаются, выпивают. И тотчас опять - тост за Сталина. Нам становится понятным, что по отношению к жертвам фашизма в Германии и повсюду - все знают, какую следует занимать позицию. Что же касается событий и борьбы в Испании, все, как один, ждут указаний "Правды", которая по этому поводу еще не высказалась. Пока не станет известно, что следует думать на этот счет, никто не хочет рисковать. И только спустя несколько дней (мы были уже в Севастополе) мощная волна сочувствия и симпатии, родившаяся на Красной площади, отозвалась в прессе, и тогда же повсюду началась подписка в поддержку правительственных войск в Испании.

культ Сталина

В правлении завода нас поразила огромных размеров символическая картина - в центре изображен Сталин, он что-то говорит, по обеим сторонам от него члены правительства аплодируют.

особенно в Грузии

Изображения Сталина встречаются на каждом шагу, его имя на всех устах, похвалы ему во всех выступлениях. В частности, в Грузии в любом жилище, даже в самом жалком, самом убогом, вы непременно увидите портрет Сталина на том самом месте, где раньше висела икона. Я не знаю, что это: обожание, любовь, страх, но везде и повсюду - он.

По дороге из Тифлиса в Батум мы проезжали через Гори, небольшой город, где родился Сталин. Я подумал, что это самый подходящий случай послать ему телеграмму в знак благодарности за прием в СССР, где нас повсюду тепло встречали, относились к нам с вниманием и заботой. Лучшего случая более не представится. Прошу остановить машину у почты и протягиваю текст телеграммы. Содержание примерно такое: "Совершая наше удивительное путешествие по СССР и находясь в Гори, испытываю сердечную потребность выразить Вам..." Но в этом месте переводчик запинается: такая формулировка не годится. Просто "вы" недостаточно, когда это "вы" относится к Сталину. Это даже невозможно. Надо что-то добавить. И, поскольку я недоумеваю, присутствующие начинают совещаться. Мне предлагают: "Вам, руководителю трудящихся", или - "вождю народов", или... я уж не знаю, что еще¹⁷. Мне это кажется абсурдом, я протестую и заявляю, что Сталин выше всей этой лести. Я бьюсь напрасно. Делать нечего. Телеграмму не примут, если я не соглашусь на дополнения.

на автора давили

И, поскольку речь идет о переводе, который я даже не могу проверить, соглашаюсь после упорного сопротивления и с грустной мыслью о том, что все это создает ужасающую, непреодолимую пропасть между Сталиным и народом. И, поскольку я уже обращал внимание на подобные добавления и уточнения в переводах моих речей¹⁸, произнесенных там, я тогда же заявил, что отказываюсь от всего опубликованного под моим именем во время пребывания в СССР¹⁹ и что я еще об этом скажу. Вот я это и сделал теперь.

 

/17 Похоже, что я выдумываю, не правда ли? Увы, нет! И пусть не стараются меня уверить, что дело в неловком усердии какого-нибудь не очень умного чиновника. Совсем нет, там было много людей довольно высокопоставленных и уж во всяком случае хорошо разбирающихся в таких делах.

 

/19 Не заставляли ли меня заявлять, что французская молодежь меня не понимала и не любила, что отныне я обязуюсь писать исключительно для рабочего класса и т. п.

 

Ах, черт побери, во всех этих уловках, чаще всего невольных, я не хочу видеть никакого подвоха, скорее всего, это просто желание помочь человеку, незнакомому с местными обычаями и которому лучше всего согласиться и соответствующим образом подбирать слова и выражать мысли.

человек много раз признается, что он дилетант в экономике, а затем идут непонятные места

Изменения и дополнения, которые Сталин посчитал своим долгом внести в планы первой и второй пятилеток, свидетельствуют о такой мудрости и гибкости ума, что невольно задаешься вопросом - возможно ли было вообще большее постоянство; не было ли это отклонение от начального курса, отклонение от ленинизма вызвано необходимостью; и не потребовала ли бы большая верность начальному курсу нечеловеческих усилий от всего народа? Во всяком случае, есть издержки. И если не сам Сталин, то человек вообще, натура человеческая разочаровывают. Все, чего добивались, чего хотели, чего, казалось, уже почти достигли ценой такой борьбы, пролитой крови, слез, - и все это "выше человеческих сил"? И что теперь? Ждать еще, смириться, отложить на будущее свои надежды? Вот о чем с отчаянием спрашиваешь себя в СССР. Даже подумать об этом страшно.

После стольких месяцев, лет усилий человек вправе себя спросить: можно ли наконец немного приподнять голову? - Головы никогда еще не были так низко опущены.

В том, что было отклонение от идеала, сомнений ни у кого нет. Но одновременно должны ли мы сомневаться в том, что задуманное было осуществимо? Поражение это или необходимые и оправданные уступки, вызванные неожиданными трудностями?

Этот переход от "мистики" к "политике" - связан ли он неизбежно с деградацией? Поскольку речь идет уже не о теории, а о практике, следует считаться с menschliches, allzumenschliсhes²⁰ - и считаться с врагом.

автор – марксист-доктринер?

Сталин принял много решений, и все они в последнее время продиктованы страхом, который внушает Германия. Постепенное восстановление семьи, личной собственности, права наследования - все это объясняется достаточно убедительно: важно внушить советскому гражданину чувство, что у него есть нечто свое, личное, что следует защищать. Но так первый порыв постепенно гаснет, устремленный вперед взгляд притупляется. Мне скажут, что все это необходимо, срочно, что вторжение внешних сил может погубить начинание. Но уступка за уступкой - и начинание скомпрометировано.

"троцкизм", доктринеры

Другая опасность - "троцкизм" и то, что там называют "контрреволюцией". Есть люди, которые отказываются считать, что нарушение принципов вызвано необходимостью. Эти уступки кажутся им поражением. Им неважно, что отступление от первых декретов находит свое объяснение и оправдание, им важен сам факт этого отступления. Но сейчас требуются только приспособленчество и покорность. Всех недовольных будут считать "троцкистами". И невольно возникает такой вопрос: что, если бы ожил вдруг сам Ленин?..

диктатура Сталина

То, что Сталин всегда прав, означает, что Сталин восторжествовал над всеми.

"Диктатура пролетариата" - обещали нам. Далеко до этого. Да, конечно: диктатура. Но диктатура одного человека, а не диктатура объединившегося пролетариата, Советов. Важно не обольщаться и признать без обиняков: это вовсе не то, чего хотели. Еще один шаг, и можно будет даже сказать: это как раз то, чего не хотели.

Уничтожение оппозиции в государстве или даже запрещение ей высказываться, действовать - дело чрезвычайно опасное: приглашение к терроризму. Для руководителей было бы удобнее, если бы все в государстве думали одинаково. Но кто тогда при таком духовном оскудении осмелился бы говорить о "культуре"? Как избежать крена без противовеса? Я думаю, что это большая мудрость - прислушиваться к противнику; даже заботиться о нем по необходимости, не позволяя ему вредить, - бороться с ним, но не уничтожать. Уничтожить оппозицию... Как хорошо, что Сталину это плохо удается.

"В человечестве все непросто, надо примириться с этим. И любая попытка все упростить, унифицировать, свести к внешним проявлениям - отвратительна, дорого обходится, оборачивается зловещим фарсом. Потому что, к несчастью для Аталии, ей не справиться с Иоасом, к несчастью для Ирода, ему не справиться со Святым семейством", - писал я в 1910 году.

бессильное морализаторство

художник и государство

V

Перед отъездом в СССР я писал: "Думаю, что ценность писателя определяется его связями с революционными силами, стимулирующими творчество, или, точнее, - ибо я не настолько глуп, чтобы признавать только за левыми писателями способность создавать художественные ценности, - оппозиционностью. Эта оппозиционность есть у Боссюэ, Шатобриана, в наши дни - у Клоделя, она есть у Вольтера, Гюго, Мольера и у многих других. При нашем общественном устройстве большой писатель, большой художник всегда антиконформист. Он движется против течения. Это было верно по отношению к Данте, Сервантесу, Ибсену, Гоголю... Эта закономерность, пожалуй, перестает действовать по отношению к Шекспиру и его современникам, о которых прекрасно сказал Джон Аддингтон Симондс: "Драматическое искусство этого периода достигло таких вершин только потому, что авторы жили и творили в согласии с народным мнением". Это верно и по отношению к Софоклу, и, безусловно, по отношению к Гомеру, устами которого, как кажется, пела сама Греция. Эта закономерность нарушается с того момента, когда... И тут в связи с СССР нас волнует вопрос: означает ли победа революции, что художник может плыть по течению? Вопрос формулируется именно так: что случится, если при новом социальном строе у художника не будет больше повода для протеста? Что станет делать художник, если ему не нужно будет вставать в оппозицию, а только плыть по течению? Понятно, что, пока идет борьба, победа еще не достигнута, художник сам может участвовать в этой борьбе и отражать ее, способствуя тем самым достижению победы. А дальше...

Вот о чем я себя спрашивал, отправляясь в СССР.

"Понимаете ли, - объяснял мне X., - это совсем не то, чего хотела публика; совсем не то, что нам сегодня нужно. Недавно он создал балет, очень яркий, и его хорошо приняли. ("Он" - это Шостакович, о котором некоторые говорили мне с таким восхищением, с каким обычно говорят о гениях.) Но как вы хотите, чтобы народ отнесся к опере, из которой он не может напеть ни одной арии, выходя из театра? (Куда хватил! И вместе с тем X., сам художник, высокообразованный человек, говорил до сих пор со мной вполне разумно.) Нам нужны нынче произведения, которые могут быть понятны каждому. Если сам Шостакович этого не понимает, то ему это дадут почувствовать, перестанут слушать его музыку". Я запротестовал, говоря, что нередко самые прекрасные произведения, даже те, что становятся позже народными, доступны вначале малому кругу людей; что сам Бетховен... и протянул ему книжку, которая была у меня с собой: смотрите вот здесь: "Я тоже несколько лет назад (это говорит Бетховен) давал концерт в Берлине. Я выложился без остатка и надеялся, что чего-то достиг и, следовательно, будет настоящий успех. И смотрите, что получилось: когда я создал лучшее из того, на что способен, - ни малейшего знака одобрения".

X. согласился со мной, что в СССР Бетховену было бы трудно оправиться от подобного поражения. "Видите ли, - продолжал он, - художник у нас должен прежде всего придерживаться "линии". Без этого самый яркий талант будет рассматриваться как "формалистический". Именно это слово мы выбрали для обозначения всего того, что мы не хотим видеть или слышать. Мы хотим создать новое искусство, достойное нашего великого народа. Искусство нынче или должно быть народным, или это будет не искусство".

"Вы принудите ваших художников к конформизму, - сказал я ему, - а лучших из них, кто не захочет осквернить искусство или просто его унизить, вы заставите замолчать. Культура, которой вы будто бы служите, которую защищаете, проклянет вас".

Тогда он возразил, что я рассуждаю, как буржуа. Что же касается его самого, то он убежден, что марксизм, благодаря которому столько сделано в разных областях, поможет создать и художественные творения. И добавил, что если новые творения пока не появляются, так это только потому, что еще слишком велика роль искусства минувших эпох.

Он говорил все громче и громче, словно вел урок или читал лекцию. Все это происходило в холле сочинской гостиницы. Я ему не стал возражать, и мы расстались. Но спустя короткое время он поднялся ко мне в номер и прошептал:

"Ох, черт возьми! Я все понимаю... Но нас подслушивали только что... а у меня вот-вот должна открыться выставка".

X. - художник и должен был выставлять свои последние картины.

Когда мы прибыли в СССР, там еще не затихли окончательно споры о формализме. Я попытался понять, какой смысл вкладывался в это слово, и выяснил, что в формализме обвинялся всякий художник, проявляющий бOльший интерес к форме, нежели к содержанию. Кстати добавлю, что достойным интереса (точнее, терпимым) считается только определенное содержание. Если этого нет, художественное произведение считается формалистическим и вообще лишенным смысла. Признаюсь, что не могу написать без улыбки эти два слова - "форма" и "содержание". Хотя, скорее, следовало бы плакать, зная, что критика основывается на этом абсурдном разграничении. Возможно, что в этом есть польза с политической точки зрения, но незачем тогда говорить о культуре. Культура в опасности, когда критика перестает быть свободной.

Как бы прекрасно ни было произведение, в СССР оно осуждается, если не соответствует общей "линии". Красота рассматривается как буржуазная ценность. Каким бы гениальным ни был художник, но, если он не следует общей "линии", ему не дождаться внимания, удача отворачивается от него. От писателя, от художника требуется только быть послушным, все остальное приложится.

Я видел в Тифлисе выставку современной живописи - из милосердия о ней лучше было бы вообще не упоминать. Но в конце концов художники достигли поставленной цели, которая заключалась в том, чтобы поучать (с помощью наглядного образа), убеждать, объединять (иллюстрациями служили эпизоды из жизни Сталина). Ох, конечно, эти не были "формалистами"! К несчастью, и художниками они тоже не были. Они заставили меня вспомнить Аполлона, который, чтобы услужить Адмету, погасил солнечные лучи, но все равно ему не помог. Но так как СССР в пластических искусствах ни до, ни после революции заметных успехов не достиг, стоит лучше поговорить о литературе.

"Во времена моей молодости, - говорил мне X., - нам рекомендовали читать одни книги и не рекомендовали другие. Естественно, что эти последние привлекали наше внимание. Различие между тем и нашим временем состоит в том, что молодежь читает только рекомендованную литературу, ничего другого они читать не желают".

Следовательно, у Достоевского читателей больше нет, причем нельзя с уверенностью сказать, сама ли молодежь от него отвернулась или ее от него отторгли - так обработаны мозги.

Ум, вынужденный, обязанный откликнуться на лозунг, по крайней мере, может чувствовать свою несвободу. Но если он воспитан так, что сам предвосхищает лозунги, тогда он не способен уже осознать собственное свое рабство. Я думаю, многие молодые люди в СССР были бы удивлены, если бы им сказали, что они несвободно мыслят.

свобода мысли в СССР отсутствует

Обычно мы не ценим то, что имеем, к чему привыкли. Достаточно однажды побывать в СССР (или в Германии, само собой разумеется), чтобы осознать, сколь бесценна свобода мысли, которой мы еще наслаждаемся во Франции и которой иногда злоупотребляем.

В Ленинграде меня попросили выступить с небольшой речью перед студентами и литераторами. В СССР я пробыл всего неделю и пытался найти верный тон, поэтому передал текст речи X. и У. Мне тотчас же дали понять, что "линия" не выдержана, тон не тот и что все, о чем я собирался говорить, совершенно неприемлемо. Еще бы! Позже я все это понял сам. Впрочем, случай не представился, и речь я не произнес. Вот она:

несказанная лекция

"Часто интересовались моим мнением о современной литературе СССР. Я хотел бы объяснить, почему я уклонялся от ответа. Это позволит мне уточнить одну мысль из моей речи, произнесенной на Красной площади в торжественный день похорон Горького. Я говорил о "новых проблемах", рожденных самим триумфом советских республик, о проблемах, поставленных историей и требующих решения. Сама необходимость о них задумываться добавляет немало славы СССР. И так как будущее культуры представляется мне тесно связанным с их решением, есть смысл к этому еще раз вернуться и сделать ряд уточнений.

 

Большинство людей, и даже лучшие из них, никогда не встречают благосклонно произведений, в которых есть нечто новое, необычное, озадачивающее, приводящее в замешательство; на благосклонность может рассчитывать только то, что содержит в себе узнаваемое, то есть банальность. И так же, как бывают банальности буржуазные, бывают - это важно понять - банальности и революционные. Важно убедиться также, что все, идущее от доктрины, хотя бы от самой здравой и прочно утвердившейся, отнюдь не составляет ценности художественного произведения и не способствует его долголетию. Ценно то, что содержит в себе ответы на еще не поставленные вопросы. Сильно опасаюсь, что многие произведения, написанные в духе чистого марксизма, - чему они обязаны нынче своим успехом, - оттолкнут последующие поколения своей стерильностью. И я верю, что сохранятся только произведения, свободные от какого бы то ни было доктринерства.

С того момента, когда революция провозглашена, победила и утверждается, искусство оказывается в опасности, почти такой же, как при фашизме: оно подвергается опасности ортодоксии. Искусство, которое ставит себя в зависимость от ортодоксии, даже и при самой передовой доктрине, такое искусство обречено на гибель. Победившая революция может и должна предложить художнику прежде всего свободу. Без нее искусство теряет смысл и значение.

Уолт Уитмен, узнав о смерти президента Линкольна, написал лучшую свою песню. Но если бы это было не свободное творчество, если бы Уитмен вынужден был ее написать по приказу и в соответствии с принятым каноном, она бы утратила всю свою красоту и привлекательность. Или, скорее всего, Уитмен не смог бы ее написать.

И, поскольку (это само собой разумеется) благосклонности, аплодисментов большинства удостаивается все то, что публика тотчас может признать и одобрить, то есть то, что порождено конформизмом, я с беспокойством спрашиваю себя: что, если в славном ныне Советском Союзе прозябает неведомый толпе какой-нибудь Бодлер, какой-нибудь Китc или какой-нибудь Рембо и он, этот избранник, не может заставить услышать себя? Но именно он, единственный из всех, мне важен и интересен, ибо отверженные сначала - Рембо, Китсы, Бодлеры, Стендали даже - завтра станут великими"²¹.

VI

Севастополь

Севастополь - последний пункт нашего путешествия. Несомненно, есть в СССР города более красивые и более интересные, но нигде еще я себя так хорошо не чувствовал. Я нашел в Севастополе общество не столь избранное, не столь благополучное, как в Сочи или Сухуми, увидел жизнь русских во всей ее полноте, с ее лишениями, недостатками, страданиями, увы! наряду с ее достижениями и успехами, со всем тем, что вселяет в человека надежду на счастье. Тени иногда просветлялись, иногда сгущались, но и самое светлое, и самое темное из того, что я мог видеть здесь, одинаково привязывало меня - иногда с болью - к этой земле, к этому спокойному народу, к этому новому климату, который благоприятствовал будущему и в котором неожиданно могло произрасти новое семя. Со всем этим мне предстояло расстаться.

И уже сердце начинала сжимать неведомая тоска: что скажу, вернувшись в Париж? Как отвечать на вопросы, которых не избежать? Разумеется, от меня будут ждать искренних ответов. Как объяснить, что в СССР мне бывало поочередно (морально) и так холодно, и так жарко? Снова заявляя о своей любви, должен ли я буду скрывать cвои опасения и, все оправдывая, лгать? Нет, я прекрасно понимаю, что тем самым я окажу плохую услугу и СССР, и его революционным идеям. Но было бы большой ошибкой увязывать одно с другим и считать несостоятельной идею, потому что нам не все нравится в СССР.

Помощь, которую СССР только что оказал Испании, свидетельствует о возможности перемен.

СССР не перестает удивлять, не перестает оставаться для нас наукой.

 

 

ПРИЛОЖЕНИЕ

I АНТИРЕЛИГИОЗНАЯ БОРЬБА

Я не был в московских антирелигиозных музеях, но в ленинградском, в Исаакиевском соборе, был, его золотой купол восхитительно сияет над городом. Снаружи музей выглядит очень хорошо, внутри - ужасно. Большие картины на религиозные темы могут подвигнуть на богохульство - так они безобразны. В самом музее все обходится без грубостей, каких можно было бы ожидать. Речь там идет о противопоставлении религии и науки. Экскурсоводы приходят на помощь тем ленивым умам, которых не убедили различные оптические приборы, астрономические, биологические, анатомические или статистические таблицы. Все в рамках приличий, без излишней агрессивности. Во всем этом больше от Реклю или Фламмариона, чем от Лео Токсиля. Очень достается, например, священникам. Но несколькими днями раньше в окрестностях Ленинграда, по дороге в Петергоф, мне случилось повстречать настоящего священника. Его вид был более красноречив, чем все антирелигиозные музеи СССР, вместе взятые. Не буду его описывать. Убогий, нелепый, грязный, он казался специальным изобретением большевизма, который с помощью этого чучела надеялся навсегда изгнать из деревень религиозные чувства.

С другой стороны, я не могу забыть колоритного монаха-сторожа очень красивой церкви, где мы были незадолго перед поездкой с X. Сколько достоинства во всей осанке! Сколько благородства в чертах лица! Сколько печальной гордости и смирения! И ни единого слова, ни жеста, ни взгляда в нашу сторону. Украдкой рассматривая его, я подумал о евангельском "tradebat autem", вдохновившем Боссюэ на великолепный порыв красноречия.

Археологический музей Херсонеса в окрестностях Севастополя тоже расположен в церкви²². Настенную живопись в ней пощадили, несомненно, из-за ее антихудожественности. Поверх фресок развешены повсюду плакаты. Под изваянием Христа надпись: "Легендарная личность, которая никогда не существовала".

Я не уверен, что СССР ведет эту антирелигиозную войну как следует. Марксисты поступили бы правильно, если бы сосредоточились только на истории и, отрицая божественность (и даже существование) Христа, отбросив церковные догмы, идею воскрешения, попытались бы тем не менее отнестись критически и по-человечески к учению, принесшему в мир новую надежду и самый сильный революционный фермент, какой только был возможен в то время. Можно было бы даже сказать о том, как церковь предала эти надежды, как освободительная евангельская доктрина, увы, при попустительстве церкви способствовала худшим злоупотреблениям власти. Все-таки это лучше, чем все отрицать и замалчивать. Ведь невозможно ни стереть, ни утаить прошлое, и из-за невежества, на которое обрекли народы СССР, они беззащитны и беспомощны перед эпидемией мистики, способной возникнуть в любое время.

Более того, во всем этом есть еще практическая сторона, и я уже высказывал свои соображения по этому поводу. Невежество, пренебрежение к Евангелию и всему, связанному с ним, может только самым плачевным образом обеднить человечество, его культуру. Мне не хотелось бы, чтобы подобные суждения сочли за рецидивы моего первоначального образования и воспитания. То же самое я сказал бы и о греческих мифах, воспитательное значение которых огромно и вечно. Мне кажется абсурдным верить в них, но в равной степени абсурдно не признавать истину, которую они в себе заключают, и думать, что можно ограничиться улыбкой и пожиманием плеч. Что касается консервативного влияния религии на сознание, отпечатка, который может наложить на него вера, я знаю об этом и думаю, что было бы хорошо освободить от всего этого нового человека. Я допускаю также, что суеверие, поддержанное священником, наносит страшный ущерб морали в деревне и повсюду (я был в апартаментах царицы), и понимаю, что может возникнуть желание разом избавиться от всего этого, но... У немцев есть хорошая поговорка, я не могу подобрать схожей французской: "вместе с водой выплеснули ребенка". По невежеству и в великой спешке. И что вода в корыте была грязная и зловонная - может быть. Настолько грязная, что не пришло даже в голову подумать о ребенке, выплеснули все сразу, не глядя.

И когда я слышу теперь, как говорят, что по соображениям терпимости, по прочим разным соображениям надо отливать заново колокола, боюсь, чтобы это не стало началом, чтобы не заполнили снова грязной водой купель... в которой уже нет ребенка.

II ОСТРОВСКИЙ

Я не могу говорить об Островском, не испытывая чувства глубочайшего уважения. Если бы мы не были в СССР, я бы сказал: "Это святой". Религия не создала более прекрасного лица. Вот наглядное доказательство того, что святых рождает не только религия. Достаточно горячего убеждения, без надежды на будущее вознаграждение. Ничего, кроме удовлетворения от сознания выполненного сурового долга.

В результате несчастного случая Островский стал слепым и совершенно парализованным... Лишенная контакта с внешним миром, приземленности, душа Островского словно развилась ввысь.

Мы столпились возле кровати, к которой он давно прикован. Я сел у изголовья, протянул ему руку, которую он поймал и, даже точнее было бы сказать, которую он держал как связующую с жизнью нить. И в течение целого часа, пока мы были у него, его худые пальцы переплетались с моими, посылая мне токи горячей симпатии.

Островский слеп, но он говорит, он слышит. Его мысль напряжена и активна, работе мысли могут помешать лишь физические страдания. Но он не жалуется, и его прекрасное высохшее лицо не утратило способности улыбаться, несмотря на медленную агонию.

Он лежит в светлой комнате. В раскрытые окна долетают голоса птиц, запахи цветов из сада. Какой покой здесь! Мать, сестра, друзья, посетители скромно стоят поодаль от кровати. Некоторые записывают наш разговор. Я говорю Островскому, что его постоянство придает мне сил. Но похвала его смущает - восхищаться надо только Советским Союзом, проделана громадная работа. Только этим он и интересуется, не самим собой. Трижды я порывался уйти, опасаясь его утомить, - такое неослабевающее горение не может не истощать силы. Но он просит меня остаться, чувствуется, что ему хочется говорить еще. Он будет продолжать говорить и после нашего ухода; говорить для него - это значит диктовать. Именно таким способом он мог написать книгу, где рассказал о своей жизни. Сейчас он диктует другую. С утра до вечера, долго за полночь он работает, без конца диктует.

Наконец я поднимаюсь, чтобы уходить. Он просит меня поцеловать его. И, прикасаясь губами к его лбу, я едва сдерживаю слезы. Мне кажется вдруг, что я его знаю очень давно и что я расстаюсь с другом. Мне кажется также, что это он уходит от нас, я оставляю умирающего... Но проходят месяцы и месяцы, и мне сообщают, что он продолжает существовать на грани жизни и смерти и что только энтузиазм поддерживает в ослабевшем теле это готовое вот-вот погаснуть пламя.

III КОЛХОЗ

Итак, 16 с половиной франков за рабочий день. Негусто. Но колхозный бригадир, с которым мы долго беседуем, пока товарищи купаются (колхоз на берегу моря), объясняет мне, что так называемый "трудодень" - мера условная. Хороший работник может выработать за день два или даже три трудодня²². Он показывает мне индивидуальные книжки и расчетные ведомости - те и другие проходят через его руки. Учитывается не только количество труда, но и его качество. Звеньевые сообщают ему необходимые сведения, и на их основании составляются расчетные ведомости. Все это требует сложных расчетов, и он не скрывает, что немного устал. В то же время он очень доволен - на его личном счету уже триста трудодней с начала этого года (мы разговариваем с ним 3 августа). В бригаде у него 56 человек, он руководит ими с помощью звеньевых. Одним словом, иерархия. Но расценки для всех одинаковые. Кроме того, каждый пользуется продуктами с приусадебного участка, который он обрабатывает, закончив работу в колхозе.

Для работы нет точно установленного времени: если нет особой срочности, каждый работает тогда, когда он хочет.

Это вынуждает меня задать вопрос: "Бывают ли такие, кто вырабатывает меньше трудодня за день?" - "Нет, такого не бывает", - ответили мне. Несомненно, что "трудодень" обозначает не тот объем работы, который вырабатывается "в среднем", а легко достижимый минимум. Кроме того, отпетых лодырей тотчас бы выгнали из колхоза. А преимущества, связанные с пребыванием в колхозе, настолько очевидны для всех, что каждый старается в него вступить. Но напрасно - число колхозников ограничено.

зарплаты

Таким образом, эти привилегированные колхозники как будто в состоянии заработать около 600 рублей в месяц. Квалифицированный рабочий часто получает больше. Неквалифицированный - а их подавляющее большинство - зарабатывает 5-6 рублей в день²⁴. Чернорабочий зарабатывает еще меньше.

Государство, вероятно, могло бы их обеспечить получше. Но пока не будет в достаточном количестве потребительских товаров, рост зарплаты привел бы только к росту цен. По крайней мере, так объясняют.

А пока разница в зарплате вынуждает повышать квалификацию. Очень много чернорабочих, большая нехватка кадров, специалистов. Делается все, чтобы их подготовить. И ничто меня так не восхищает в СССР, как повсеместная доступность образования для самых обездоленных тружеников, что позволяет им (а это зависит только от них самих) выбиться из того жалкого состояния, в котором они сейчас находятся.

IV БОЛШЕВО²⁵

В Болшеве я был. Сначала это была только деревня, выросшая из земли как по команде шесть лет назад, кажется, по инициативе Горького. Сегодня это довольно большой город.

У него есть одна очень важная особенность: все его жители - бывшие уголовники, даже убийцы... Этой мыслью руководствовались, когда проектировали и строили город: дескать, это жертвы, отверженные, и разумное перевоспитание может сделать из них отличных советских граждан. Чему и является доказательством Болшево. Город процветает. Здесь были построены заводы, которые вскоре стали образцовыми.

Все жители Болшева, исправившиеся сами по себе, без какого-либо стороннего влияния, усердно трудятся, любят спокойствие и порядок, отличаются исключительным добронравием и стремлением к знаниям. Все средства для этого в их распоряжении. И я восхищался не только их фабриками, они приглашали меня в залы для собраний, клубы, библиотеки - всюду, где они бывают, - и лучшего нельзя ничего желать. Напрасно вы стали бы искать на лицах этих бывших преступников, в их повадках, языке какие-либо следы их прошлой жизни. Трудно представить себе что-нибудь более поучительное, успокаивающее, обнадеживающее, чем эта встреча. Она позволяет думать, что вина за преступление ложится не на человека, его совершившего, а на общество, вынудившее его к этому. Мы попросили сначала одного из них, потом другого рассказать о прошлых своих преступлениях, о том, как они меняли жизнь, как пришли к пониманию справедливости новой власти, какие она лично у них вызывает чувства. И странно - мне это напоминало поучительные исповеди, которые я слышал два года назад в Тауне на собрании сторонников оксфордского движения: "Я был грешным и несчастным, я делал зло, но теперь я понял, я спасен, я счастлив". Все это немного грубовато, немного наивно, психолог этим не удовлетворился бы. Как бы там ни было, а Болшево остается одним из самых замечательных достижений, которыми может похвастаться новое Советское государство. Не знаю, настолько ли податлив человек в других странах.

V БЕСПРИЗОРНИКИ

Я очень надеялся, что беспризорников больше не увижу. В Севастополе их полным-полно. Говорят, что в Одессе их еще больше. Это уже новое поколение. У нынешних, может быть, живы еще родители, эти дети сбежали из родной деревни, иногда в поисках приключений, но чаще всего потому, что знали: едва ли где-нибудь еще можно быть столь же несчастным и голодным, как дома. Иным меньше десяти лет. Их узнаешь потому, что они "более одеты" (я не говорю "лучше"), чем другие дети. Это означает: они надевают на себя все, что у них есть. На других детях очень часто ничего нет, кроме трусов. (Сейчас лето, и стоит сильная жара.) Они бродят по улицам босиком, полуголые. И в этом не следует непременно видеть знак бедности. Они принимают душ, у них есть свой угол, где они могут оставить одежду на случай дождя, зимнюю одежду. Что же касается беспризорников - они бездомные. Кроме трусов на беспризорнике еще какие-то лохмотья.

Чем живут беспризорники, я не знаю. Знаю только, что, если им выпадает возможность купить кусок хлеба, они его тотчас съедают. Большинство веселы, несмотря ни на что. Но некоторые крайне измождены. Мы беседуем с многими из них, завоевываем их доверие. В конце концов они показывают нам место, где часто проводят ночь, когда погода не позволяет спать на улице: это недалеко от площади с памятником Ленину, под красивой галереей на причальной набережной. Там, где спуск к воде, с левой стороны в углублении галереи есть небольшая деревянная дверь. Однажды утром, когда еще совсем безлюдно (чтобы не раскрыть тайник и не заставить поменять пристанище), я потянул эту дверь на себя - передо мной оказалась небольшая ниша вроде алькова, и там, свернувшись котенком, спало маленькое изголодавшееся существо. Я закрыл дверь, пока оно не успело проснуться.

Однажды утром знакомые беспризорники вдруг исчезли (обычно они обретаются в городском парке). Позже все же нам попался один из них, он сообщил, что милиция сделала облаву и всех засадили. Двое из моих попутчиков, впрочем, присутствовали при этой облаве. Милиционер, с которым они говорили, объяснил, что все будут сданы в государственное заведение. На другой день все снова оказались на прежних местах. "В чем дело?" - "Мы им не нужны", - отвечают мальчишки. Но, может быть, они сами не захотели подчиниться дисциплине? Может быть, они сами удрали снова? Милиции было бы нетрудно их снова вернуть на место. Думается, они должны были бы радоваться возможности избавиться от нищенства и бродяжничества. Или они предпочитают свое свободное нищенство тому, что им обещают?

Я видел, как двое в штатском забирали малыша, которому было лет восемь. Они были вынуждены брать его вдвоем, потому что мальчонка, как звереныш, отбивался изо всех сил, он рыдал, визжал, топал ногами, пытался кусаться... Возвращаясь через час и проходя мимо этого места, я увидел того же самого малыша, уже успокоившегося. Он сидел на тротуаре. Один из штатских стоял рядом и разговаривал с ним. Мальчик уже не пытался убежать, он улыбался мужчине. Подошел большой грузовик, остановился. Мужчина помог ребенку в него забраться. Куда он должен был его отвезти? Я не знаю. И если я рассказываю об этом незначительном факте, то потому только, что очень немногое в СССР тронуло меня так, как поведение этого человека по отношению к бездомному ребенку: убеждающая мягкость его голоса (ах как хотел бы я понимать, что он ему говорил!), располагающая ласковость улыбки, нежность, с какой он брал его на руки... Я вспомнил "Мужика Марея" Достоевского и подумал: уже из-за одного этого стоило приезжать в СССР.

 

Поправки к моему "Возвращению из СССР" (июнь 1937-го)

I

За публикацию "Возвращения из СССР" меня бранили многие. Выступление Ромена Роллана меня огорчило. Я никогда особенно не восхищался его писаниями, но, по крайней мере, я чрезвычайно высоко ценю его моральный авторитет. И вот в чем причина моей печали: редко кто завершает жизнь, удержавшись на высоте своего величия. Я думаю, что автор "Над схваткой" должен сурово осудить состарившегося Роллана. Орел устроил свое гнездо, он в нем отдыхает.

Наряду с ругателями было несколько и доброжелательных критиков. Я пишу эту книгу, чтобы им всем ответить.

положение в СССР ухудшается

Поль Низан, обычно очень разумный, делает мне странный упрек. "СССР представлен как неизменяющийся мир". Не знаю, откуда он это увидел. Советский Союз меняется каждый месяц, я писал об этом. И именно это меня пугает. Из месяца в месяц положение дел в СССР ухудшается. Все больше и больше он отклоняется от того, чем, мы надеялись, он должен был бы быть.

Конечно, я восхищаюсь вашей верой, постоянством вашей любви (я говорю это без иронии), но вместе с тем, товарищи, признайтесь, что вами начинает овладевать беспокойство. С возрастающей тревогой вы вынуждены себя спрашивать (в связи с процессами в Москве, например): до каких пор можно будет все это оправдывать? Рано или поздно ваши глаза раскроются, они вынуждены будут раскрыться. И тогда вы, порядочные люди, вы вынуждены будете спросить себя: как могли мы так долго их держать закрытыми?¹

Впрочем, наиболее осведомленные из честных людей не опровергают мои утверждения. Они пытаются искать и находить объяснения. Да, именно объяснения, которые были бы одновременно и оправданием печального положения дел. Потому что для них речь идет не только о том, чтобы показать, как это все могло случиться (что в конечном счете понять довольно нетрудно), но доказать, что именно так и должно быть, что все справедливо или, по крайней мере, через это необходимо пройти, что путь, которым следуют, повернувшись спиной к социализму и к идеалам Октябрьской революции, ведет тем не менее к коммунизму. И что другого нет, и что только я ничего в этом не понимаю.

"Поверхностный анализ, поспешные выводы", - говорили о моей книге. Как будто не поверхностными, не внешними проявлениями нас очаровывал СССР! И как будто, не вглядевшись пристальнее, мы стали замечать худшее!

Червь прячется в глубине плода. Но когда я вам сказал: "Это яблоко червивое", - вы обвинили меня в том, что я плохо вижу, или в том, что я не люблю яблоки.

Если бы я только восхищался, вы не сделали бы мне этого упрека (в поверхностности суждений). Но именно тогда я заслуживал бы его больше всего.

возражения по другим книгам

Вашу критику я признаю. Она та же самая, какую вызвали в свое время "Путешествие в Конго" и "Возвращение из Чада". Мне возражали тогда:

1. Что отмеченные мной злоупотребления носили частный характер и не влекли за собой последствий (потому что отрицать их было нельзя).

2. Чтобы найти настоящее положение дел прекрасным, достаточно только его сравнить с предшествующим, с тем, которое было до завоевания (чуть было не сказал: до революции).

3. Все, на что я жаловался, имело свое законное право на существование, которое я не мог понять: временное зло в предвидении большого блага.

В то время атака критики, оскорбления шли справа. А вам, "левым", не пришло тогда в голову уличать меня в явной некомпетентности, вам выгодно было использовать мои утверждения, потому что они отвечали вашим намерениям, служили вашим целям. То же самое и теперь - вы не стали бы упрекать меня в некомпетентности, если бы я хвалил СССР и заявил, что все там идет прекрасно.

И тем не менее (и это единственно для меня важно) расследование в Конго подтвердило впоследствии все, о чем я тогда писал. То же и теперь: различные свидетельства, которые до меня доходят, данные, которые я мог собрать, отчеты непредвзятых очевидцев (какими бы большими "друзьями СССР" они ни были до и после поездки туда) - все это подтверждает мои суждения относительно настоящего положения дел в СССР, усиливает мои опасения.

Слабость и уязвимость моего "Путешествия в Конго" заключалась вот в чем: я не мог ни на кого ссылаться, указывать на источники, называть и тем самым подвергать опасности тех, кто, доверяя моей скромности, говорил со мной или позволял знакомиться с документами, которые обычно предпочитают не показывать и которые, следовательно, мне не позволено было цитировать.

II

Меня упрекали в том, что мои суждения не имеют под собой твердой почвы, что на основании эпизодических фактов я поспешно сделал окончательные выводы. Факты, которые я приводил, может быть, были точны, но случайны и ничего не доказывали.

Из своих наблюдений я отбирал только наиболее типичные (дальше мне придется поделиться и некоторыми другими). Мне казалось бесполезным насыщать книгу цифрами, статистическими таблицами. Во-первых, потому, что у меня правило ссылаться только на то, что я видел или слышал сам. Во-вторых, потому, что я не слишком доверяю официальным цифрам. И в особенности еще потому, что эти цифры, эти таблицы (они, впрочем, мне были известны) можно найти в другом месте.

Но, поскольку вопрос ставится таким образом, вынужден сделать некоторые уточнения:

огромные группы иностранцев в СССР

Фернан Гренье, Жан Понс и профессор Алессандри, я думаю, путешествовали вместе. С группой из ста пятидесяти девяти человек, таких же, как и они, "друзей СССР". Нет ничего удивительного в том, что свидетельства трех обвинителей (обвиняемый - это я) совпадают. Цифры, на которые они ссылаются, чтобы убедить меня, будто я ошибся, те же самые, которыми их снабдили и которые они не потрудились проверить.

Постараюсь объяснить, почему они плохо согласуются с цифрами, полученными от гораздо более осведомленных свидетелей, долго работавших в СССР, имевших возможность увидеть "изнанку", - в то время как сто шестьдесят два путешественника были в СССР проездом. Все их путешествие продолжалось двадцать дней, две недели они были в России: с 14 по 28 августа. В течение этого непродолжительного времени они могли многое увидеть, но только то, что им показывали. Никто из них (я имею в виду моих троих обвинителей) не говорит по-русски. Надеюсь, они не станут возражать, если я, в свою очередь, посчитаю их утверждения несколько поверхностными.

Я уже говорил: когда я путешествовал в Африке "в сопровождении", почти всегда мне все казалось прекрасным. Я стал ясно видеть и понимать только тогда, когда, оставив губернаторский автомобиль, решил пойти по стране один, пешком, чтобы полгода непосредственно общаться с местными жителями.

Ох, еще бы, я тоже видел в СССР достаточно образцовых фабрик, клубов, школ, "парков культуры", детских садов, которые восхищали и меня тоже. И так же, как Гренье, Понс или Алессандри, я легко поддался очарованию, чтобы, в свою очередь, и самому сеять иллюзии. И, поскольку очень приятно быть соблазненным и соблазнять, я хотел бы, чтобы те, кого я назвал, поверили: решаясь протестовать против такого соблазна, я должен иметь очень серьезные аргументы и поступаю так отнюдь не из легкомыслия.

Добросовестность Жана Понса достойна всяческого уважения так же, как и его детская трогательная доверчивость². Он принимает на веру все, что ему скажут, ничего не подвергая сомнению, - так же, как и я вначале.

факты о браке из советских газет

Глядя на цифры, которые он приводит (или которые приводят Алессандри и Гренье) о продукции одного из заводов и которые нельзя не признать сногсшибательными, я предлагаю этим товарищам сведения для размышления, напечатанные в "Правде" от 12 ноября 1936 года: "Во втором квартале из общего количества автомобильных запасных частей, выпущенных Ярославским заводом (а именно этой цифрой победоносно потрясает официальная статистика. - А. Ж.), 4000 штук оказались бракованными, в третьем квартале - 27 200 штук".

В номере от 14 декабря в заметке о выпуске стали "Правда" пишет: "В течение февраля - марта было изъято 4,6 процента бракованного металла, в сентябре - октябре - 16,2 процента".

Скажут, что это "саботаж". Недавние большие процессы могут как будто свидетельствовать в пользу этого предположения. Но можно, однако, считать этот брак и расплатой за чрезвычайную и неоправданную интенсификацию производства.

Программы, конечно, замечательные, но, думается, при нынешнем уровне "культуры" определенный объем производства можно превзойти только ценой чрезвычайных потерь.С апреля по август Ижевский завод допустил брак на 416 000 рублей, а за ноябрь потери составляют уже 176 000 рублей.

Несчастные случаи на автомобильном транспорте обусловлены как переутомлением шоферов, так и плохим техническим состоянием автомобилей: из 9992 автомобилей, проверенных в 1936 году, 1958 признаны неисправными. В одном из гаражей 23 машины из 24 признаны негодными для эксплуатации, в другом - 44 из 52 ("Правда", 1936, 8 августа).

Из пятидесяти миллионов граммофонных пластинок, предусмотренных программой 1935 года. Ногинский завод должен был выпустить 4 миллиона. Выпустил он только 1 992 000, из них бракованных 309 800 (эти данные сообщает "Правда" от 18 ноября 1936 г.).

В первом квартале 1936 года объем выпускаемой продукции составлял 49,8 процента от предусмотренного планом. Во втором квартале - 32,8 и в третьем - только 26.

С одной стороны, падает кривая выпуска продукции, с другой - увеличивается выпуск некачественной продукции.

I квартал	156 200 штук брака
II квартал	259 400 штук брака
III квартал	614 000 штук брака

Что касается четвертого квартала, то окончательные результаты еще не известны, но следует ожидать, что они будут еще худшими, потому что только в октябре зарегистрировано 607 600 штук брака! Можно представить себе, во что обойдется себестоимость каждой годной детали.

Из двух миллионов школьных тетрадей, выпущенных заводом "Герой труда", 99 процентов бракованных, их нельзя использовать ("Известия", 1936, 4 ноября). В Ростове были вынуждены выбросить 8 миллионов тетрадей ("Правда", 1936, 12 декабря).

Из 150 стульев, проданных кооперативной артелью мебельщиков, 46 ломаются при первой попытке на них сесть. Из 2345 поставленных в торговлю стульев 1300 нельзя использовать ("Правда", 23 сентября 1936 г.). То же самое с хирургическим инструментом. Известный в СССР хирург профессор Бурденко особенно жалуется на низкое качество инструмента для тонких операций. Сшивные иглы, например, во время операции гнутся или ломаются ("Правда", 15 ноября 1936 г.) и т. д.

Эти данные наряду с многими другими должны были бы заставить задуматься аплодисментщиков. Но пропаганда не желает с ними считаться.

Заметим, однако, что брак и задержки являются нередко причиной рекламаций и даже судебных процессов, заканчивающихся суровыми санкциями. И если газеты сообщают о них, то в надежде на улучшение.

Самокритика, которой так не хватает, когда речь идет о принципах и теории, бьет через край, когда речь идет о выполнении принятых планов. Из "Известий" (от 3 июня 1936 г.) мы узнаем, что в ряде районов Москвы одна аптека на 65 тысяч жителей, в других - одна на 79 тысяч и что во всем городе их всего 102.

В "Известиях" от 15 января 1937 года читаем:

"После вступления в силу Указа о запрещении абортов количество новорожденных в Москве достигло 10 тысяч в месяц, то есть увеличилось на 65 процентов сравнительно с предшествующим периодом". В то же время количество коек в родильных домах увеличилось только на 13 процентов.

детсады и ясли

Детские сады и ясли часто прекрасные. Но, согласно данным Уолтера Ситрайна³, в 1932 году в них мог быть помещен только один ребенок из восьми. В соответствии с новыми планами, если удастся их осуществить, пропорция эта увеличится вдвое - то есть можно будет поместить двух детей из восьми. Этого недостаточно, но все же намечается некоторое улучшение. Однако я сильно опасаюсь, как бы не ухудшилась ситуация с жильем для рабочих. Планы строительства не в состоянии удовлетворить потребности, если иметь в виду увеличение населения. Там, где в одну комнату вселяют трех человек, могут вселить и четверых и даже пятерых. Добавим, что многие недавно сданные дома для рабочих построены наспех или, точнее сказать, так небрежно, из таких плохих материалов, что скоро их надо будет ремонтировать.

жилье

Вопрос о жилье - один из тех, которые более всего интересуют Уолтера Ситрайна. Вот что он говорит, посетив в окрестностях Баку (несмотря на усилия официальных сопровождающих помешать этому) жилища рабочих-нефтяников: "Здесь, пожалуй, самые неблагоустроенные, самые непригодные жилища из всех, какие я видел в этой стране. Выглядит все это ужасно". И напрасно гид пытался его убедить, что это - "наследие прошлого". Ситрайн вынужден был возразить ему: "Нынче не миллионеры эксплуатируют нефтяные скважины. Спустя восемнадцать лет после революции вы допускаете, чтобы ваши рабочие жили в таких убогих условиях. Страшно подумать, что сотни тысяч рабочих прозябают в подобных лачугах на протяжении восемнадцати лет".

Ивон - Во что превратилась русская революция

Ивон в своей брошюре "Во что превратилась русская революция" приводит другие примеры ужасающей нищеты и добавляет: "Причина жилищного кризиса заключается в том, что революция гораздо больше заботилась о том, чтобы "перегнать капитализм" в строительстве гигантских заводов и организовать людей для выпуска продукции, нежели о их благосостоянии. Со стороны это может казаться грандиозным... вблизи же все это производит жалкое впечатление".

III

Один из самых серьезных упреков по поводу моего "Возвращения из СССР" состоял в том, что будто я придаю чрезмерную важность интеллектуальным вопросам, - они не должны выдвигаться на передний план, пока не решены другие, более неотложные проблемы. Это вызвано тем, что я посчитал необходимым воспроизвести некоторые свои речи⁴, которые я там произнес и по поводу которых возникли споры. В такой небольшой книжке эти речи заняли слишком много места и оказались чуть ли не в центре внимания читателей. Кроме того, они относятся к началу моего путешествия, когда я еще верил (да, я был столь наивен), что в СССР можно искренно спорить и серьезно говорить о культуре, когда я еще не знал о степени социальной отсталости и застоя в стране.

Но все-таки я протестую, когда во всем, что я говорил, видят только претензии литератора. Когда я говорил о свободе духа, речь шла совсем о других вещах. Наука в равной степени компрометирует себя услужливостью. Известный ученый принужден отрицать теорию, приверженцем которой он был и которая оказалась неортодоксальной. Академик клеймит себя за свои "прошлые ошибки", которые, как он сам публично заявил, "могли быть использованы фашистами" ("Известия", 28 декабря 1936 г.). Его заставляют признать обвинения, выдвинутые по приказу "Известиями", поднаторевшими в поисках позорных симптомов "контрреволюционной горячки".

Эйзенштейн вынужден прервать работу. Он должен признать свои "ошибки", заявить, что он ошибался и что новый фильм, над которым он работал и который уже обошелся в два миллиона, не отвечает требованиям доктрины, на основании чего он и был справедливо запрещен.

против процессов

А правосудие! Уж не думают ли, что последние процессы в Москве и в Новосибирске заставят меня сожалеть о сказанной мной фразе, которая вас возмущает: "Не думаю, чтобы в какой-либо другой стране, хотя бы и в гитлеровской Германии, сознание было бы так несвободно, было бы более угнетено, более запугано (терроризировано), более порабощено".

Тогда - поскольку не хочется признать поражение - цепляются за "достигнутые результаты": нет безработицы, нет проституции, женщина имеет равные права с мужчиной, обеспечено человеческое достоинство, всеобщее образование... Но при ближайшем рассмотрении эти результаты не столь прекрасны.

образование

Я остановлюсь детально только на проблеме образования. Других проблем я буду касаться попутно.

Это правда: в СССР путешественник встречает много молодых людей, обуреваемых жаждой знаний, стремящихся к культуре. Нет ничего более трогательного, чем это стремление. И со всех сторон нас заставляют восхищаться средствами, предоставленными в их распоряжение. От всего сердца мы приветствуем указ правительства от февраля 1936 года, которым предусматривается "полная ликвидация неграмотности в течение 1936 - 1937 годов четырех миллионов рабочих, не умеющих читать и писать, и двух миллионов, умеющих читать и писать с трудом". Но... Вопрос о "ликвидации неграмотности" стоял еще в 1923 году. "Историческое" (как говорилось) завершение этой ликвидации должно было совпасть с празднованием десятой годовщины Октябрьской революции (1927 г.). А в 1927 году Луначарский говорил уже о "катастрофе": смогли создать менее 50 тысяч начальных школ, в то время как до революции на значительно меньшее количество жителей их приходилось 62 тысячи.

явная неточность: почему население возросло, если была убыль от последствий двух войн и территория государства уменьшилась (- Финляндия, Польша, Западная Украина и Западная Белоруссия)

И в итоге - поскольку нас постоянно заставляют сравнивать нынешнее положение СССР с дореволюционным - мы вынуждены констатировать: во многих областях положение угнетенного класса не улучшилось. Но вернемся к школьному вопросу.

Луначарский (в 1924 г.) пишет, что зарплата сельским учителям выплачивается с опозданием на полгода, а иногда не выплачивается вовсе. Зарплата эта составляет иногда меньше 10 рублей в месяц (!). Правда, рубль в то время стоил дороже. Но, как говорит Крупская, вдова Ленина: "Хлеб подорожал, и на 10 - 12 рублей месячного жалованья учитель может купить хлеба меньше, чем раньше он мог купить на 4 рубля (зарплата учителя до ноября 1923 года)".

И в 1927 году, том самом, когда ее собирались одолеть, неграмотность продолжает существовать, 2 сентября 1928 года "Правда" пишет о ее "стабилизации".

Удалось ли с тех пор добиться какого-нибудь успеха? В "Известиях" от 16 ноября 1936 года читаем: "С первых дней нового учебного года из многих школ к нам поступают сведения о поразительной неграмотности учеников".

Неспособных учеников особенно много в "новых" школах, до 75 процентов (по сообщению тех же "Известий"). В Москве 64 тысячи учащихся обязаны пройти повторное обучение, в Ленинграде - 52 тысячи, и 1500 учащихся оставлены на третий год. В Баку количество русских учащихся, не справляющихся с программой, возросло с 20 до 45 тысяч, национальных учащихся - с 7 до 21 тысячи ("Бакинский рабочий" от 15 января 1937 г.). Кроме того, большое количество учащихся бросает школу. За три последних года по РСФСР таких "сбежавших" насчитывается 80 тысяч. Кабардино-Балкарский институт бросили 24 процента от общего состава, Чувашский педагогический институт - 30 процентов. Газета добавляет: "Студенты педагогических институтов обнаруживают удручающую безграмотность". При всем том, что институты РСФСР набирают только 54 процента от требуемого количества, Белоруссии - 42, Таджикистана - 48, Азербайджана - от 40 до 64 процентов и т. д.

"Правда" от 26 декабря 1936 года сообщает, что в Горьковской области 5 тысяч детей не посещают школу. Кроме того, 5984 ученика покинули школу после первого класса, 2362 - после второго и 3012 - после третьего. Те, кто выдерживает, наверное, становятся асами.

Чтобы предотвратить бегство, один директор рабочих курсов предложил штрафовать беглеца на 400 рублей! ("Правда Востока" от 23 сентября.) Не сказано, нужно ли платить всю сумму сразу, - это было бы весьма трудно при месячной зарплате родителей (а штраф платить именно им) в 100 - 150 рублей.

Школа испытывает большую нужду в учебниках. Те же, которые имеются, изобилуют ошибками. "Правда" от 11 января 1937 года возмущается тем, что государственные издательства Москвы и Ленинграда выпускают учебники, которыми нельзя пользоваться. Педагогическое издательство напечатало карту Европы, на которой Ирландия омывается Аральским морем, а Шотландские острова перенесены на Каспий. Саратов с берегов Волги переместился на побережье Северного моря и т. д.

На обложках школьных тетрадей печатается таблица умножения. Из нее узнаем, что 8 Х 3 = 18; 7 Х 6 = 72; 8 Х 6 = 78; 5 Х 9 = 43 и т. д. ("Правда" от 17 сентября 1936 г.).

Понятно, почему бухгалтеры в СССР не расстаются со счетами.

В то время как разрекламированная кампания по "ликвидации неграмотности" еще не завершена, несчастные учителя часто не могут получить свое скудное жалованье и, чтобы прожить, вынуждены подрабатывать. "Известия" от 1 марта задержку жалованья учителям объясняют или бюрократическими проволочками, или использованием средств не по назначению, в результате чего долг государства учителям составляет полмиллиона только по Куйбышевской области. В Харьковской области он достигает 724 тысяч рублей и т. д. Невольно возникает вопрос, как учителя еще до сих пор живы и, прежде чем будет ликвидирована неграмотность, не будем ли мы свидетелями ликвидации учителей⁵.

Я не хочу никого вводить в заблуждение - эти ужасные цифры я выписываю с сожалением. Можно только скорбеть по поводу столь плачевного положения. Но я протестую, когда вы по своей слепоте или умышленно пытаетесь представить эти жалкие результаты достойными восхищения.

упрекает в пускании пыли

IV

Именно это пускание пыли в глаза так глубоко и болезненно омрачило мою радость, доверие и восхищение. Я упрекаю СССР не в том, что он не достиг большего. Мне объясняют теперь, что он не мог так скоро достичь большего и что я должен был бы это понять; предлагают учесть тот факт, что он начинал с крайне низкого уровня, который трудно даже себе представить, и что нынешняя нищета рабочих казалась бы до революции желанным достатком для угнетенных. Я, впрочем, думаю, что это все же преувеличение. Нет. Я упрекаю СССР в том, что он нас обманывает, выдавая положение своих рабочих за образец для всех. И я упрекаю наших коммунистов (разумеется, я не говорю об обманутых товарищах, а о тех, которые все знали или, по крайней мере, должны были бы знать) в том, что они лгали рабочим - бессознательно или умышленно (в последнем случае по политическим соображениям).

люди привязаны к предприятиям

Советский рабочий привязан к заводу, а сельский житель - к колхозу или совхозу, как Иксион к своему колесу. И если он задумает искать лучшую долю, например, в другом месте - пусть поостережется: учтенный, сгруппированный, бесправный, он рискует нигде не найти пристанища. Даже если он захочет поменять завод в пределах города, он лишается жилья (не бесплатного, впрочем), доставшегося с таким трудом и право на которое ему дает работа. При увольнении рабочий теряет значительную часть заработка, колхозник - долю вознаграждения за свой труд в коллективе. С другой стороны, если рабочему предложат сменить работу или местожительство, он не может не подчиниться. Он несвободен в выборе места, не может ни уехать, ни оставаться там, где ему нравится, где его удерживает любовь или дружеские привязанности⁶.

 

⁶"Так же, как в экономическом производстве государство полновластно распоряжается материальными ресурсами, так же оно распоряжается и людьми. Трудящиеся не вправе распорядиться собственной рабочей силой по своему усмотрению - продать ее там, где они хотят, как они хотят. У них нет права свободного перемещения на территории СССР (внутренние паспорта!). Забастовки запрещены, и любая слабая попытка сопротивления стахановским методам сурово наказывается". (Lucien Laurat. "Coup d-oeil sur l-?conomie russe", in "L-Ноmme r?el", № 38, f?vrier 1937.)

требования к новым членам партии

Если он беспартийный, партийные товарищи переступят через него. Вступить в партию, быть принятым в нее (что нелегко и кроме специальных знаний требует крайней ортодоксальности и ловкого приспособленчества) - первое и необходимое условие для успеха.

Вступив в партию, выйти из нее уже невозможно⁷, не лишившись своего положения, места и всех привилегий, достигнутых прежним трудом, не испытав всеобщей подозрительности, не подвергшись репрессиям наконец. Да и зачем выходить из партии, где можно чувствовать себя так хорошо? Кто вам предоставит еще такие привилегии! И ничего не требуя взамен - только соглашаться со всем и ни о чем не задумываться. Да и зачем задумываться, когда решено, что все идет так хорошо. Задумался, значит, "контрреволюционер". Значит, созрел для Сибири⁸.

 

⁷И напротив, очень часто можно быть исключенным из партии в результате "чистки". И тогда - Сибирь.

преувеличение

Отличный способ продвижения - это донос. Это обеспечивает вам хорошие отношения с полицией, которая тотчас начинает вам покровительствовать, одновременно используя вас. Потому что для человека, однажды вступившего на этот путь, ни честь, ни дружба не имеют значения: надо продолжать. Впрочем, вступить нетрудно. И доносчик в безопасности.

автор по инерции громит систему, режим

сначала были цифры, а теперь – категорические утверждения с чьих-то слов

ссылка на поведение на процессах

доносительство

Когда партийная газета во Франции хочет кого-нибудь дискредитировать по политическим соображениям, подобную грязную работу она поручает врагу этого человека. В СССР - самому близкому другу. И не просят - требуют. Лучший разнос - тот, который подкреплен предательством. Важно, чтобы друг отмежевался от человека, которого собираются погубить, и чтобы он представил доказательства. (На Зиновьева, Каменева и Смирнова натравили их бывших друзей - Радека и Пятакова. Важно было их обесчестить сначала, прежде чем потом тоже расстрелять.) Не совершить подлости и предательства - значит погибнуть самому вместе со спасаемым другом.

Результат - тотальная подозрительность. Невинный детский лепет может вас погубить, в присутствии детей становятся опасными разговоры. Каждый следит за другими, за собой и подвергается слежке. Никакой непринужденности, свободного разговора - разве что в постели с собственной женой, если вы в ней уверены. X. шутил, что этим можно объяснить увеличение числа браков. Внебрачные отношения не обеспечивают такой безопасности. Подумайте только: людей арестовывают за разговоры десятилетней давности! И естественной становится потребность найти дома успокоение от этого ежедневного непрерывного гнета.

Лучший способ уберечься от доноса - донести самому. Впрочем, люди, ставшие свидетелями крамольных разговоров и не донесшие, подвергаются высылке и тюремному заключению. Доносительство возведено в ранг гражданской добродетели. К нему приобщаются с самого раннего возраста, ребенок, который "сообщает", поощряется. Чтобы быть допущенным в Болшево - этот образцово-показательный рай, - недостаточно быть раскаявшимся бандитом, для этого надо еще "выдать" сообщников. Вознаграждение за донос - одно из средств ведения следствия в ГПУ.

С момента убийства Кирова полиция еще теснее сомкнула свои ряды. Прошение, переданное молодыми людьми Эмилю Верхарну во время его путешествия в Россию еще до войны, которым восхищался Вильдрак и о котором он так замечательно рассказал, нынче было бы уже совершенно невозможным. Так же, как и революционная деятельность (контрреволюционная, если хотите) Матери и ее сына (из очень хорошей книги Горького): там, где были раньше взаимопомощь, поддержка, согласие, теперь только донос и слежка.

На социальной лестнице, сверху донизу реформированной, в самом лучшем положении наиболее низкие, раболепные, подлые. Те же, кто чуть-чуть приподнимается над общим уровнем, один за другим устраняются или высылаются. Может быть, Красная Армия⁹ остается в несколько более безопасном положении? Будем надеяться. Иначе вскоре от этого прекрасного героического народа, столь достойного любви, никого больше не останется, кроме спекулянтов, палачей и жертв.

нытье, навеянное процессами

Советский рабочий превратился в загнанное существо, лишенное человеческих условий существования, затравленное, угнетенное, лишенное права на протест и даже на жалобу, высказанную вслух; удивительно ли, что этот рабочий снова обращается к Богу и ищет утешения в молитве. На что человеческое может он еще рассчитывать?..

Когда мы читаем, что во время рождественского богослужения церкви были переполнены, в этом нет ничего удивительного. "Опиум" обездоленным.

Я только что заметил в углу клетки, в которой вот уже три месяца выхаживаю упавшую из гнезда горлицу, два проросших зерна. Они оказались рядом с поилкой, из которой вода иногда проливается через край. Этой влажности хватило зернам, запавшим в узкую щель между настилом и стеной клетки. Они вдруг (то есть я заметил вдруг) выбросили бледно-зеленые стебельки высотой четыре-пять сантиметров. И это, впрочем, совершенно естественное явление так меня изумило, что вот уже долгое время я ни о чем другом не могу думать. Верно: зерна считают, взвешивают, они легко перекатываются, как маленькие твердые, почти круглые шарики, которые могут по желанию и кувыркаться. И вдруг одно из этих зерен доказывает вам, что оно может быть живым. К великому изумлению склонившегося над клеткой хозяина, которому это уже не приходило в голову.

Некоторым теоретикам марксизма¹⁰, как мне кажется, не хватает именно этого человеческого тепла, необходимого для того, чтобы "прорастали зерна". Конечно, дело тут не в чувствах: не приходится рассчитывать на сострадание там, где справедливость должна обеспечиваться законом. Проявлять жалость, проливать слезы по поводу бедственного положения человека - в этом нет реальной помощи, положение человека от этого не изменится. (Важно к тому же держать порох сухим, в нем еще нуждается революция.)

Можно сказать: сердце, в котором нет нужды, "отмирает"¹¹. Отсюда и некоторая жесткость, легко возникающая сама собой, - обнищание личности в ожидании всеобщего благоденствия. Эти соображения увели бы меня слишком далеко, я их оставляю...

V

Фернан Гренье с одобрением цитирует фразу из моего "Возвращения из СССР": "По крайней мере, остается бесспорным: в СССР нет больше эксплуатации ради чьей бы то ни было выгоды. Это замечательно". И Гренье добавляет: "Это замечательно, товарищи", - под аплодисменты аудитории.

намеки на эксплуатацию рабочих бюрократией

Действительно, это замечательно. Было замечательно. Теперь это уже не так. И я настаиваю на этом, потому что это - самое важное. Ивон говорит об этом очень точно: "Гибель капитализма не приносит обязательно рабочему освобождение". Хорошо, что французский пролетариат понимает это. Или, точнее, было бы хорошо, если бы он это понял. Что касается советского пролетария, то он начинает утрачивать иллюзию, будто работает на самого себя, и утверждает собственное свое достоинство. Разумеется, там нет больше эксплуатирующих его труд капиталистических акционеров. И тем не менее его эксплуатируют, и таким ловким, изощренным, скрытым способом, что он не знает, за кого браться. Это за счет его низкой заработной платы непомерно раздута зарплата других.

Он не пользуется плодами своего труда, своего прибавочного труда, этим пользуются привилегированные, те, кто "на хорошем счету", сытые, приспособленцы. От его нищенской зарплаты урывают, чтобы платить зарплату в десять и более тысяч рублей привилегированным.

Для большей точности привожу выразительную таблицу, составленную М. Ивоном¹².

зарплаты

	Повышенная зарплата	Обычная зарплата
Рабочий	70 - 400 руб.	125 - 200 руб.
Мелкий служащий	80 - 250 руб.	130 - 180 руб.
Домработница	50 - 60 руб., плюс питание и жилье
Служащие и техники	300 - 800 руб.
Ответственные работники и специалисты, функционеры, ученые, артисты, писатели	1500 - 10000 руб. и более. Говорят, бывает даже зарплата в 20 - 30 тыс. руб.

Сравнительная таблица пенсионного обеспечения не менее выразительна.

Пенсия рабочего - от 25 до 80 руб. в месяц и никаких льгот. Пенсия вдовы функционера или специалиста высокого ранга - от 250 до 1000 руб. в месяц, плюс дача или квартира пожизненно, стипендия для детей, а иногда даже для внуков.

Далее следуют вычеты из зарплаты (зарплата ниже 150 руб. в месяц частично освобождается от налога) - от 15 до 21 процента. Я не могу привести здесь всю главу, но брошюра стоит того, чтобы ее прочитать полностью.

Пять рублей в день, иногда даже меньше. Позволю себе сравнить с заработной платой у нас, и даже с пособием по безработице. Хлеб, правда, стоит дешевле, чем во Франции (килограмм ржаного хлеба в 1936 г.- 85 коп., белого - 1 руб. 70 коп.), но одежда, самая обычная, товары первой необходимости - за пределами возможного. Покупательная способность рубля была несколько меньше нашего франка до его "выравнивания"¹³. И пусть не говорят о дополнительных возможностях, которые имеет рабочий помимо зарплаты, - они чаще всего для тех, у кого она большая.

Возникает вопрос: почему так высоки цены на промышленную продукцию и. даже на продовольствие (молоко, масло, яйца, мясо и т. д.), если само государство - производитель? Но до тех пор, пока будет нехватка товаров, пока спрос будет катастрофически превышать предложение, неплохо этот спрос немного сдерживать. Товары будут предлагаться тем, кто в состоянии платить за них высокую цену. Большинство же будет страдать от нехватки.

Это большинство может не одобрить режима, следовательно, лишить его возможности высказаться¹⁴.

Когда Жан Понс приходит в восторг от постоянного увеличения средней заработной платы¹⁵: хочу обратить его внимание на то, что низкая заработная плата простого рабочего остается на том же уровне и "в среднем" означает увеличение жалованья большинству привилегированных.

в 1934 году	180 (в среднем),
в 1935 году	200 (в среднем),
в 1936 году	360 (в среднем) руб.,

Увеличение заработной платы не поспевает за ростом стоимости жизни и потерей покупательной способности рубля¹⁶.

 

¹⁶ Из официальной статистики видно, что в целом зарплата рабочих тяжелой промышленности с 1923 по 1925 год возросла на 52 процента. Но за то же время жалованье функционеров возросло на 94,8 процента, работников торговли - на 103,3 процента. Впрочем, в результате падения покупательной способности рубля увеличение заработной платы нисколько не улучшило благосостояние работников.

вероятно, 1935

И происходит парадоксальная вещь: пять рублей в день за труд, а иногда даже и того меньше, этот минимум и доводит до крайней нищеты большинство трудящихся и вместе с тем гарантирует чудовищную зарплату¹⁷ привилегированным и позволяет расточать средства на массированную пропаганду, которая должна убедить наших рабочих в том, что русские рабочие счастливы. Мы бы предпочли знать об этом немного меньше, пусть бы это добавило им чуть-чуть счастья.

рассуждения оторваны от жизни

проблема рассматривается с одного угла зрения: абстрактного принципа социальной справедливости

VI

Как замечательно чувствовать себя свободным от эксплуатации! Но понимать, что эксплуатация продолжается, и не знать, кто эксплуататор, не знать, от кого надо избавляться...

Думаю, прав был Селин, осознавший эту трагедию.

"Опять мы пришли к тому же! Смех! Нечего высовываться! Опять "угнетенные"! Проклятия судьбы можно списывать на кровопийц! На раковую опухоль "эксплуатации"! И вести себя, как последняя сволочь - ничего не видел, ничего не знаю!.. А если нет больше права изменить положение? Жаловаться? Жизнь становится невыносимой!"

Сегодня утром (8 февраля 1937 г.) X. показал мне вчерашнюю газету "Temps": "За время двух пятилеток бюджет Украины увеличился более чем в семь раз¹⁸. Большая часть расходов нового бюджета предназначена для удовлетворения социальных и культурных нужд, включая 2654 миллиона на нужды народного образования и 1227 миллионов на развитие здравоохранения".

"Ну, что вы на это скажете?"

Открываю книжку Луи Фишера - весьма доброжелательную по отношению к СССР - на странице 196 и зачитываю в ответ X.: "У меня такое впечатление, что царствующий пролетариат под натиском конкурентов сдает позиции: из 16 строящихся санаториев в Кисловодске (крупнейший бальнеологический курорт в мире) почти все возводятся правительственными учреждениями, такими, как Государственный банк, Комиссариат тяжелой промышленности, Комиссариат связи, газета "Правда" и т. д. Во всех этих учреждениях есть тоже и рабочие, но я думаю, что служащим путевки гораздо доступнее, чем рабочим"¹⁹.

Замечательны рассуждения Луи Фишера о "бездействии профсоюзов". Его послушать, так будто только профсоюзы могут помешать "правительственным чиновникам и другим группам стратегического значения" получать лучшие квартиры, больше, чем им положено, путевок в санатории и т. д. Нет, нет, профсоюзы бессильны там, где власть принадлежит бюрократии. Нам говорят: диктатура пролетариата. Мы все больше и больше разубеждаемся в этом. Все больше и больше утверждается диктатура бюрократии над пролетариатом²⁰. Потому что пролетариат уже не имеет возможности выбирать своего представителя, который защищал бы его ущемленные интересы. Народные выборы - открытым или тайным голосованием - только видимость, профанация: все решается наверху. Народ имеет право выбирать лишь тех кандидатов, которые утверждены заранее. С кляпом во рту, угнетенный со всех сторон народ почти лишен возможности сопротивляться. Увы, игра велась по всем правилам и уже выиграна Сталиным - под громкие аплодисменты коммунистов всего мира, которые еще продолжают верить и будут верить еще долго, что они, по крайней мере в Советском Союзе, одержали победу, будут считать врагами и предателями всех, кто не аплодирует.

вопли против никчемных людей

Бюрократия, значительно усилившаяся к концу нэпа, вмешивается в дела колхозов и совхозов. "Правда" от 16 сентября 1936 года на основании работы комиссии констатирует, что более 14 процентов рабочих и служащих МТС - не нужны²¹.

Есть мнение, что жертвой этой бюрократии, созданной сначала для управления, а потом для угнетения, стал сам Сталин. Нет ничего более трудного, чем лишить синекуры бездарных бездельников. Уже в 1929 году Орджоникидзе ужасало это "громадное количество дармоедов", которые ничего не хотят знать о настоящем социализме и работают только для того, чтобы помешать его развитию и успеху. "Людей, с которыми не знают, что делать, и которые никому не нужны, назначают в ревизионные комиссии", - говорил он. Но чем никчемнее эти люди, тем более Сталин может рассчитывать на их рабскую преданность, потому что привилегированное положение - им как подарок. Само собой разумеется, что именно они горячо одобряют режим. Служа интересам Сталина, они одновременно служат своим собственным интересам.

Для того чтобы служащие не превращались в бюрократов, Ленин считал необходимым соблюдать три условия:

1) сменяемость и выборность в любое время; 2) зарплата, равная средней зарплате рабочего; 3) контроль всех над всеми таким образом, чтобы все временно могли становиться служащими и никто не мог превратиться в бюрократа.

Из этих трех условий ни одно не выполнено.

По возвращении из СССР перечитываешь книгу Ленина "Государство и революция" с болью в сердце. Потому что ныне СССР еще дальше, чем ранее, не скажу: от обещанного коммунистического общества, - но даже от той переходной стадии, которая позволила бы его достигнуть.

В этой же книге Ленина читаем еще: "У Каутского выходит так: раз останутся выборные должностные лица, значит, останутся и чиновники при социализме, останется бюрократия! Именно это-то и неверно. Именно на примере Коммуны Маркс показал, что при социализме должностные лица перестают быть "бюрократами", быть "чиновниками", перестают по мере введения кроме выборности еще сменяемости в любое время, да еще сведения платы к среднему рабочему уровню, да еще замены парламентарных учреждений "работающими, т. е. издающими законы и проводящими их в жизнь"²².

как все это неразработано

И напрашивается вопрос: кто прав теперь? И которого из двух - Каутского или Ленина - посадил бы нынче в тюрьму или расстрелял Сталин?

VII

В новой Конституции заметны попытки учесть возможную критику, заранее ответить на те возражения, которые могут быть вызваны ее содержанием. Руководители отлично знают, что народ машиной не управляет, между народом и теми, кто назначен его представлять, реального контакта нет. Но декларируется совсем иное. Поэтому крайне важно создать впечатление, что никогда эта связь не была более тесной, чем теперь, что "усиливается контроль масс над советскими органами и увеличивается ответственность советских органов перед массами", как пишет "Юманите" от 13 марта. Газета добавляет: "Новая выборная система упрочит связь между избранниками народа и массами избирателей". Отлично! Тем более что в этой же статье вскрывается и подоплека - речь идет о том, чтобы "руководить выборами", "критиковать недостойных кандидатов и противостоять им еще до того, как они потерпят провал в результате тайного голосования". Достойно восхищения это предвидение. Подумайте только - было бы очень досадно повторить ошибку, совершенную 19 октября 1934 года, когда (на республиканском пленуме в Киеве) народ избрал "людей, которые были разоблачены впоследствии как враги народа". Поэтому срочно следует еще до выборов "избавиться от всего, что мешает формированию партийного актива". И только после этого выборы могут быть "свободными".

В связи с этим боюсь, как бы не получил нахлобучку редактор одной газеты, сторонник новой Конституции и энтузиаст сталинского СССР, - чтобы не повредить ему, не стану называть его имени, - который наряду с общей похвалой осмеливается высказать скромное замечание (27 февраля 1937 г.):

"Мы опасаемся того, что при нынешнем положении дел государственные органы не только не сливаются с массами, как это было в системе Советов, а, напротив, имеют тенденцию отделяться от них.

- Почему?

- От разобщенности избирателей между собой; от разобщенности между избирателями и их депутатом".

И неосторожный критик напоминает, что "последние статистические данные показывают: один гражданин из шестидесяти избирался депутатом в какой-нибудь Совет" и "этот Совет, каким бы он ни был, был все же кирпичом в общем здании, оказывал свое влияние на общегосударственную политику". А это уже было лишним. И здесь тоже надо было навести порядок: "Низовая политическая ячейка больше не существует"²³.

Поэтому мы всецело разделяем мнение Уолтера Ситрайна о том, что "СССР, так же как и другие страны под диктаторским режимом, управляется кучкой людей и что народные массы не принимают никакого участия в управлении страной²⁴, или, во всяком случае, это участие очень незначительно".

Но всегда в конце концов расплачивается народ, в чем бы это ни выражалось. Так или иначе - в результате ли вывоза продовольствия, несмотря на народные нужды, или из-за чудовищного несоответствия между себестоимостью и потребительской стоимостью сельскохозяйственных продуктов, или налоговых поборов - происходит ущемление интересов рабочего и крестьянина, это за счет их фондов потребления создаются накопления, в которых постоянно нуждается государство. Так было во время первой пятилетки, такое положение и сейчас. Когда эти национальные накопления, необходимые для существования государства, расходуются на практические, текущие, благотворительные нужды - это можно понять. Больницы, дома отдыха, культурные учреждения и т. д. - можно поверить, что все это для народа, или, во всяком случае, надеяться, что народ всем этим воспользуется.

проект Дворца Советов

Но что прикажете думать, когда при такой нищете собираются вложить национальные средства в строительство Дворца Советов (покойных Советов), к вящему удовольствию товарища Жана Понса. Подумать только! Сооружение высотой в 415 метров ("Жители НьюЙорка, - сообщает он, - побледнеют от зависти"), увенчанное 70 - 80-метровой скульптурой Ленина из нержавеющей стали, один палец его будет длиной в 10 метров²⁵. Вот это да! Рабочий будет знать, по крайней мере, ради чего он умирает с голоду. Он может даже подумать: стоит того. Нет хлеба, но будет зато чем гордиться. (Впрочем, возгордятся, скорее всего, как раз другие.) И что самое замечательное - заставят проголосовать за этот дворец, вы увидите, да еще единогласно! У него - у русского народа - спросят, чего он хочет в первую очередь: благосостояния или дворец? И не найдется ни одного, который бы не сказал, не посчитал бы себя обязанным сказать: сначала дворец.

"Всякий раз, когда я вижу, как возводят в столице дворец, я думаю о том, что целую область обрекают тем самым на жизнь в лачугах", - писал Жан-Жак ("Общественный договор", III, 13). Советские рабочие - "в лачугах"? Увы, по воле Сталина их загнали в трущобы.

Всего этого я не знал, когда был в СССР, так же как, путешествуя по Конго, не знал о действующих там концессионных компаниях.

автору открыли глаза

И в том и в другом случае я только отмечал разрушительные явления - следствия неведомых мне причин. Я просветился уже после того, как была написана книга об СССР. Ситрайн, Троцкий, Мерсье, Ивон, Виктор Серж, Легей, Рудольф и многие другие снабдили меня документами. То, что я в них нашел и о чем только смутно догадывался, подтвердило и усилило мои выводы. Пришло время для Коммунистической партии Франции открыть глаза, чтобы перестали ей лгать. Или, если сказать по-другому, чтобы трудящиеся поняли, что коммунисты их обманывают так же, как их самих обманывает Москва.

VIII

За последние три года я так начитался марксистской литературы, что вполне ориентируюсь в проблемах СССР. Прочел я немало и восторженных воспоминаний о путешествиях. Я виноват в том, что слишком доверчиво отнесся к похвалам и энтузиазму. А то, что могло бы меня заставить задуматься, высказывалось в злопыхательском тоне. Я охотнее верю любви, чем ненависти. Да, я отнесся ко всему доверчиво, всему поверил. И более всего смущали меня не недостатки, а обнаружившиеся привилегии, которые я считал упраздненными. Конечно, вполне естественно, гостя стараются встретить как можно лучше, показывают ему всюду лучшее из того, что есть. Но что меня поразило - это пропасть между лучшим и привычным, обыденным, множество привилегий - и плачевный, жалкий общий уровень.

Возможно, это недостатки моего ума и издержки протестантского воспитания: я опасаюсь выгодных идей и "удобных" мнений - я имею в виду идеи, которые могут приносить дивиденды тем, кто их исповедует.

щедрость по отношению к художникам и литераторам

И я хорошо понимаю - даже если тут и нет прямой коррупции, - насколько выгодна Советскому правительству щедрость по отношению к художникам и литераторам, ко всем, кто может ему славословить. Но, с другой стороны, нельзя не видеть и выгоду, которую может извлечь литератор, одобряя Конституцию и правительство, содействующее ему в этом. И тотчас я настораживаюсь. Я опасаюсь соблазна. Непомерные барыши, которые мне там предлагают, пугают меня. Я ехал в Советский Союз не за выгодами и привилегиями. Привилегии, с которыми я столкнулся там, были очевидными.

И почему бы мне не сказать об этом?

Из московских газет я узнал, что в течение нескольких месяцев было продано более 400 000 моих книг. Нетрудно сообразить сумму авторских отчислений. А щедро оплаченные статьи! Дифирамбы Сталину и СССР - и целое состояние!..

Эти соображения не удержали бы меня от похвал, они не могут помешать и моим критическим оценкам. И должен признаться, что чрезвычайно выгодное положение (более выгодное, чем в какой-либо другой европейской стране), обеспеченное любому, кто может держать перо, - лишь бы он писал, что требуется, - само по себе меня весьма насторожило. Литераторы в гораздо более выгодном положении, чем любые рабочие или ремесленники. Двое из компаньонов по путешествию (у обоих должны были выйти книжки по-русски) бегали по антикварным и комиссионным магазинам, не зная, как истратить несколько тысяч рублей, полученных в виде аванса и которые они не могли увезти с собой. Что касается меня самого, то я смог лишь слегка почать громадную сумму, потому что мы ни в чем не нуждались, нам было предоставлено все. Да, все, начиная с расходов по путешествию и кончая сигаретами. И всякий раз, когда я доставал кошелек, чтобы оплатить счет в ресторане или в гостинице, чтобы купить марки или газету, наш гид меня останавливала очаровательной улыбкой и повелительным жестом: "Вы шутите! Вы наш гость, и ваши товарищи тоже".

Разумеется, лично у меня в продолжение всего путешествия по СССР не было ни разу повода на что-либо жаловаться, и из всех лукавых ухищрений как-то объяснить мою критику - верх абсурда считать ее выражением личной неудовлетворенности. Никогда я не путешествовал в таких роскошных условиях. Специальный вагон и лучшие автомобили, лучшие номера в лучших отелях, стол самый обильный и самый изысканный. А прием! А внимание! Предупредительность! Повсюду встречают, обихаживают, кормят-поят. Удовлетворяют любые желания и сожалеют, что не в силах сделать это еще лучше. С моей стороны было бы неблагодарностью не принять всего этого. И я сохраняю самые прекрасные воспоминания и чувство самой живой благодарности. Но это внимание, эта забота постоянно напоминали о привилегиях, о различиях там, где я надеялся увидеть равенство.

Когда мне с трудом удавалось уклониться от официальных встреч, вырваться из-под присмотра и познакомиться с рабочими, зарплата которых четыре-пять рублей в день, что мог я думать о банкете в мою честь, от присутствия на котором я не мог отказаться. Такие банкеты организовывались почти ежедневно и были столь обильны, что уже одними закусками можно было насытиться трижды, не приступая к основным яствам. Эти обеды из шести блюд в продолжение двух часов оставляли совершенно без сил. Во что же они могли обходиться! Мне ни разу не удавалось увидеть счет, и я не могу назвать сумму. Но один из моих спутников, осведомленный в ценах, считает, что подобный банкет мог обходиться в 300 с лишним рублей с человека, включая стоимость вин и ликеров. А нас было шестеро, даже семеро с переводчиком, кроме того, приглашенных часто бывало столько же, сколько гостей, а иногда и значительно больше²⁶.

В продолжение всего путешествия мы были, собственно говоря, гостями не правительства, а богатого Союза советских писателей. Когда я думаю о его расходах, связанных с нами, боюсь, что золотой жилы моих авторских прав, которые я там оставил, не хватит, чтобы их возместить. Очевидно, что, делая такие авансы, рассчитывали совсем на другой результат. И думаю, что недовольство "Правды" частично объясняется, тем, что я оказался не слишком "рентабельным".

меня хотели купить

Уверяю вас, в моих советских приключениях есть нечто трагическое. Убежденным сторонником, энтузиастом я ехал восхищаться новым миром, а меня хотят купить привилегиями, которые я так ненавидел в старом.

- Вы в этом ничего не понимаете, - говорит мне один образцовый марксист.- Коммунизм отрицает только эксплуатацию человека человеком - сколько раз надо вам это повторять? Вы можете быть таким же богатым, как Алексей Толстой или как певец Большого театра, лишь бы ваше состояние было заработано личным трудом. В вашем презрении, в вашей ненависти к деньгам, к собственности я вижу пережиток вашего изначального христианства.

- Может быть.

- И согласитесь, это не имеет никакого отношения к марксизму.

- Увы!..

Я хорошо знаю и не раз слышал, что лучшие качества характера, вызывающие ответную симпатию, - сердечность, большая щедрость, - так же как и очевидные недостатки, обусловлены не новым режимом, а полувосточным темпераментом русского человека. Поэтому, я думаю, напрасно ждать и надеяться, что изменившиеся социальные обстоятельства изменят натуру человека. Пусть меня поймут правильно: обстоятельства этому способствуют, но между тем и другим нет причинной связи. Простой логикой не обойтись, нужна индивидуальная внутренняя перестройка, иначе буржуазное общество возродится в новом качестве, "ветхий человек" снова заявит о себе и cнова утвердится в жизни.

социальная несправедливость – вот что мешает гармонии

… новая складывающаяся буржуазия

Пока человек угнетен, подавлен социальной несправедливостью, мы вправе надеяться, что лучшие его качества проявятся в будущем. Так нередко ждут чудес от детей, но, становясь взрослыми, они обнаруживают весьма посредственные способности. Общераспространенное заблуждение - будто народ состоит из лучших людей. Я думаю, что народ просто меньше испорчен, но деньги могут его испортить так же, как всех остальных. И посмотрите, что происходит в СССР: их новая складывающаяся буржуазия имеет те же самые недостатки, что и наша. Едва выбившись из нищеты, она уже презирает нищих. Жадная до всех благ, которых она была лишена так долго, она знает, как надо их добиваться, и держится за них из последних сил. "Действительно ли это те самые люди, которые совершили революцию? Нет, это те, кто ею воспользовался", - писал я в "Возвращении из СССР". Они могут быть членами партии, но ничего коммунистического в их сердцах уже не осталось.

русские кажутся счастливыми

IX

Однако налицо факт: русский народ кажется счастливым. Тут у меня нет расхождений с Вильдраком и Жаном Понсом, и я читал их очерки, испытывая чувство, похожее на ностальгию. Потому что я тоже утверждал: ни в какой другой стране, кроме СССР, народ - встречные на улице (по крайней мере, молодежь), заводские рабочие, отдыхающие в "парках культуры", - не выглядит таким радостным и улыбающимся. Как совместить это внешнее проявление с ужасающей жизнью подавляющего большинства населения?

Те, кто много путешествовал по СССР, утверждают, что Вильдрак, Понс, да и я сам заговорили бы по-другому, если бы отклонились от туристических маршрутов и посетили не одни только крупные центры. Они говорят о целых районах, где неблагополучное положение очевидно. И тогда...

Нищета в СССР незаметна. Она прячется, словно стыдится себя. Явная, она встретила бы не сочувствие, не сострадание, а презрение. Благополучие же тех, кто не прячется, нажито за счет этой нищеты. Однако можно увидеть много людей, причем голодных, которые выглядят улыбающимися, веселыми, их счастье, я уже говорил об этом, основано на "доверии, неведении и надежде"²⁹. И если все, что мы видели в СССР, старается произвести радостное впечатление, понятно, что все безрадостное должно становиться подозрительным. Быть невеселым - или, по крайней мере, не скрывать этого - чрезвычайно опасно. Россия не место для жалоб, для этого есть Сибирь.

репрессии

СССР - многомиллионная страна, и "прореживание" людского поголовья осуществляется без видимого ущерба. Оно тем более трагично, что незаметно. Лучшие исчезают, лучших убирают. Лучшие не в смысле физической производительности труда, а те, кто отличается от всех, выделяется из общей массы, сила и сплоченность которой в посредственности. Посредственность же всегда стремится не вверх, а вниз.

Критику и свободу мысли называют в СССР "оппозицией", Сталин признает только всеобщее одобрение; тех, кто ему не рукоплещет, он считает врагами. Нередко он сам высказывает одобрение какой-нибудь проводимой реформе. Но если он реализует какую-либо идею, то сначала убирает того, кто ее предложил, чтобы лучше подчеркнуть, что эта идея его собственная. Это его способ утверждать свою правоту. Скоро он будет всегда прав, потому что в его окружении не останется людей, способных предлагать идеи. Такова особенность деспотизма - тиран приближает к себе не думающих, а раболепствующих.

чистый троцкизм

По какому бы делу любые рабочие ни предстали перед любым судом и как бы ни были они правы, горе защищающему их адвокату, если руководство задумало их осудить.

А высланные, тысячами... те, которые не смогли, не захотели склонить голову, как от них требовали. Мне лично ничто не угрожает, я не могу, как Х., сказать: "Черт возьми, ведь такое и со мной могло бы однажды случиться..." Эти жертвы - я их вижу, слышу, чувствую вокруг себя. Это их подавленные крики разбудили меня сегодня ночью, их молчание диктует мне эти строки. Думая об этих мучениках, я написал слова, вызвавшие ваш протест, потому что молчаливое их признание - если моя книга до них дойдет - для меня важнее, чем ненависть или похвала "Правды".

За них никто не вступится. Разве что правые газеты вспомнят, чтобы поносить режим, который они ненавидят. Те же, кому дороги идеи свободы и справедливости, кто борется за Тельмана, - Барбюсы и Ролланы, - умолкли, они молчат. И вокруг них - ослепленные пролетарские массы.

объясните мне это зло

Но когда я возмущаюсь, вы мне разъясняете (да еще со ссылками на Маркса!), что это действительное, очевидное зло (я говорю не только о высылках, но и нищете рабочих, низкой или чрезмерной зарплате, восстановленных привилегиях, незаметном возрождении классов, исчезновении Советов, последовательном упразднении всего, завоеванного революцией), вы мне по-научному разъясняете, что это зло неизбежно, что вы, интеллектуалы, искушенные в диалектике (крючкотворстве), вы его воспринимаете как временное зло, которое должно привести к великому благу. Вы, умные коммунисты, соглашаетесь, что оно, это зло, существует, но вы полагаете, что его лучше скрывать от тех, кто понимает меньше, чем вы, и у кого оно, вероятно, вызвало бы протест.

Кто-то, может быть, извлечет выгоду из моих писаний - мне этому не помешать. Более того, даже если бы мог, я не стал бы этого делать. Но писать что-либо ради выгоды политической партии - нет, пусть этим займутся другие. При знакомстве я сразу предупредил своих новых друзей-коммунистов о том, что никогда не стану их рекрутированным сообщником, глашатаем на любой случай.

"Интеллектуалы-коммунисты должны рассматриваться партией как "ненадежный элемент", на который можно опереться, но которого всегда следует опасаться", - прочитал я где-то недавно. Ах как это верно! Когда-то я не раз повторял то же самое Вайяну Кутюрье. Но он не желал ничего слышать.

Я служу истине

Нет партии, которая держит - я хочу сказать: которая меня удерживает, - и которая помешала бы мне всему предпочесть истину, даже самой партии. Мне не по себе, когда я вижу ложь. Мой долг - ее разоблачить. Я служу истине, и, если партия не признает ее, тогда я не признаю партию.

Я прекрасно знаю (и вы не раз мне говорили об этом), что "с марксистской точки зрения". Истины не существует, абсолютной по крайней мере. Истина может быть только относительной. Но именно об относительной истине и идет здесь речь, о той, которую вы искажаете. И думаю, что намерение ввести других в заблуждение в столь сложных вопросах само по себе уже является заблуждением. Ибо те, кого вы обманываете, - это народ, которому вы, по вашим заявлениям, служите. Хорошо же вы ему служите, делая его слепым.

Важно видеть вещи такими, какие они есть, а не такими, какими их хотелось бы видеть. Советский Союз не оправдал наших надежд, не выполнил своих обещаний, хотя и продолжает навязывать нам иллюзии. Более того, он предал все наши надежды. И если мы хотим, чтобы надежды все же уцелели, нам надо многое пересмотреть.

Но мы не отвернем от тебя наши взгляды, славная и мученическая Россия. Если сначала ты была примером, то теперь, увы! ты показываешь нам, как революция ушла в песок.

ПОПУТЧИКИ

…

ПО ВОЗВРАЩЕНИИ В ПАРИЖ

благосостояние крупного руководителя – похоже на сплетни

- Откуда вы взяли, что крупные руководители пользуются значительными привилегиями? - спрашивает у меня X., только что вернувшийся оттуда и не скрывающий своего восхищения. - Я часто встречался с У., он очень простой и доброжелательный человек. Я был у него дома и не заметил ни роскоши, ни излишеств. И его жена, с которой он меня познакомил, такая же простая, как он сам.

- Какая жена?

- Что значит "какая"? Жена, и все...

- Ну да, законная. Вы не знаете, что у него их три. И две другие квартиры, а кроме того, могут быть еще дачи. И три автомобиля, причем вы видели самый скромный - для семейных выездов.

- Неужели это возможно?

- Не только возможно - это так и есть.

- И как на это смотрит партия? Сталин...

- Не будьте слишком наивным. Сталин боится только тех, кто честен и неподкупен.

СВИДЕТЕЛЬСТВА

Доктор А. Денье

4 декабря 1936 г.

Мсье,

я был в Москве в день похорон Горького, слушал вашу речь. Она меня тогда огорчила, потому что, зная вас как искреннего человека, я боялся, как бы дело не кончилось надувательством. Сейчас я только что прочитал "Возвращение из СССР" и вздохнул с облегчением. Я был в России, занимался там проблемами биофизики, свободно общался с коллегами в неофициальной обстановке и без переводчика, жил с ними душа в душу и - страдал. Вы прекрасно выразились: всякое свободомыслие исключено из жизни. Все мои коллеги - "язвы" в особенности - заглушают в себе всякое стремление думать и писать, постоянно испытывают давление извне, опасаются сделать малейший неосторожный шаг. Мои друзья, свободно мыслящие люди (среди них есть практики и известные ученые), вынуждены раздваиваться: один человек - это тот, которого мы видим, который говорит, проявляет себя внешним образом; другой - ушедший в себя, которого можно узнать только при близком знакомстве.

С уважением А. Денье.

ВЫДЕРЖКА ИЗ СООБЩЕНИЯ, СДЕЛАННОГО НА МЕДИЦИНСКОМ ФАКУЛЬТЕТЕ В ОКТЯБРЕ 1936 г.

Кто может быть врачом в СССР? Рабочие, посещающие вечерние занятия в институте, или студенты, которым платят по 110 рублей в месяц. Они живут по 10 - 15 человек в комнате.

Им платят больше или меньше в зависимости от результатов экзаменов. После института их посылают в деревню на должность фельдшера или санитара. В настоящее время в стране сто тысяч врачей, а нужно, кажется, четыреста тысяч.

Еще два года назад врачу платили 110 рублей в месяц, сумма до такой степени незначительная, что многие переквалифицировались в рабочих, которым платят больше. Набор был затруднен, преобладали женщины. Обнаружив, что не производящий материальных ценностей врач все же необходим государству, подняли ему зарплату до 400 рублей. Затем улучшили подготовку, которая была на уровне фельдшеров.

Всем врачам выпуска 1930 - 1933 годов не хватает знаний, они были вынуждены на полгода вернуться на факультет для повышения квалификации.

Продолжительность рабочего дня можно было бы считать приемлемой, но это, так сказать, в теории, очень мало кто работает по шесть часов. На зарплату в 400 рублей прожить нельзя, поэтому врач, как правило, вынужден искать совместительства, чтобы добрать до 800 или 1200 рублей в месяц, - надо отдавать себе отчет в том, что такое покупательная способность рубля: обычный костюм стоит 800 рублей, хорошие туфли - от 200 до 300 рублей, килограмм хлеба - 1 рубль 90 копеек; метр драпа - 100 рублей. Кроме того, до 1936 года нужно было в обязательном порядке отдать государству в виде займа месячную зарплату. Единственная комната, в которой врач живет с семьей и которая служит одновременно и гостиной, и спальней, и библиотекой, и кухней и т. д., стоит 50 рублей в месяц. Хорошо еще, если нет детей.

Материальные условия тяжелые, но еще тяжелее переносить ужасающий моральный гнет. Надо считаться с дворником - агентом ГПУ, нельзя поделиться мыслями с сослуживцами в больнице. Плакат, который у нас висел в военные годы: "Будьте осторожны - вас подслушивает враг!", там теперь очень актуален.

Один известный ученый, член Академии наук, два года просидел в тюрьме. Иностранцам говорили: "Он болен". У другого ученого разогнали кафедру и лаборатории за научные взгляды, не совпадающие с марксистской теорией, а сам он был вынужден, как Галилей, публично от них отказаться, чтобы избежать высылки. Почему я не мог увидеть коллегу-ученого, хотя он был на месте? Мою телеграмму он получил месяц спустя после моего отъезда. Когда же я приходил к нему, мне лгали, что его нет.

Париж, 29 ноября 1936 г.

образец отрывочных заметок случайного путешественника

Мсье,

когда я вас увидел в Сочи, я очень боялся, чтобы вас не обманули и чтобы из партийного пристрастия - худшего врага прогресса - вы не стали восхвалять новое государство. Но "Возвращение из СССР" доставило мне истинное удовольствие.

Хорошо зная русский язык, я видел своими глазами и слышал своими ушами все, что увидели и услышали вы. Я полностью вас поддерживаю и благодарен вам за то, что вы осмелились это сказать.

В знак признательности позвольте предложить вам некоторые сделанные там записи.

Да поможет Бог нашей Франции с мудрым спокойствием следовать новым своим путем.

"В третий раз, с промежутком в три года, я возвращаюсь из России.

Погрязший в низости и жестокости режим с самого начала попрал искусство, культуру, человеческие чувства.

Это совершенная форма варварского нашествия.

Спустя двадцать лет после революции все еще существуют вагоны второго и третьего классов. На большом русском пароходе, совсем недавно построенном, пассажирские места распределяются таким образом: 75 процентов - третьего класса, 20 процентов - второго, 5 процентов - первого. То же самое в еде, одежде, гостиницах. Те, кто может платить, пользуются лучшими местами.

Рабочий трудится 40 часов в продолжение пятидневки. У него в году пять праздничных дней, и он работает на 400 часов больше французского рабочего, если бы тот тоже работал по 40 часов в неделю. Но зарплата столь низкая, что он нередко работает в двух местах, по 12-16 часов.

Процветает, как никогда, сдельная работа. Более способный и зарабатывает больше своего товарища, который ему завидует как менее ловкий.

Когда работы нет, рабочий остается незанятым и без зарплаты. Государство не обременяет себя сантиментами: есть работа - оно предоставляет ее рабочему, который должен выполнять ее быстро и хорошо. Нет работы - человек должен сам выкручиваться, приобретать другую специальность, чтобы не умереть с голоду.

Зависть, мелочность всюду одинаковы. Умный и добросовестный рабочий, которого называют "ударником", может заработать больше своих товарищей, и его оплачиваемый отпуск может вместо двух недель продолжаться месяц.

Усердие, как правило, замечается и поощряется, но не утратил силы и фаворитизм: скромность и другие достоинства, если они не на виду у власти, остаются незамеченными.

Кое-кому, наиболее ловким, умным, честолюбивым - или же благодаря родственным связям, - удается достигнуть чрезвычайно привилегированного положения. Зарплата варьируется от 150 до 500 рублей в месяц. Одни получают очень мало, другие - очень много.

В 65 лет рабочий, после 25 лет ручного труда, получает пенсию 37 рублей в месяц.

Те, кто не сумел сделать сбережения и кто не хочет быть в тягость детям, продолжают работать, таких большинство.

Период реконструкции страны активизировал деятельность примерно так же, как это было у нас после войны. Но активная деятельность в России не означает обязательно комфорт или богатство.

Повсюду люди работают сверх нормы, потому что цены на все невероятно высокие.

Если говорить о начальниках, то они получают приказ: такую-то работу закончить к такому-то сроку. Если их рабочие или служащие не справляются, они сами должны работать сверхурочно - по 18 часов, если нужно, потому что они отвечают за производительность и за результат.

Их положение не из легких: с одной стороны, власть, с другой - недобросовестность исполнителей.

После трехкратного предупреждения любой рабочий может быть уволен без предварительного извещения и без выходного пособия.

На заводе, который я посетил, плакат напоминает, что не выполнивших норму будут с 1 сентября увольнять без предупреждения.

За сверхурочную работу начальник или его заместитель не получают доплаты. Хотя, впрочем, он может надеяться, что ему вдвое увеличат оплачиваемый отпуск и дадут премию. Так часто бывает, но это не предусмотрено законодательством и во многом зависит от прихоти начальства.

Когда государство испытывает затруднения в средствах, оно увеличивает налоги, которые отчисляются непосредственно из зарплаты, или объявляет обязательный заем, удерживая таким образом деньги.

Чтобы покрыть основные расходы, оно увеличивает цены на товары. Метр самого обычного шелка стоит 165 франков. И на подобного коммерсанта - нувориша, расточающего богатства, - никто не посмеет жаловаться.

Восьмого августа объявили, что по всей стране будут удерживать из зарплаты в фонд помощи борцам против фашизма в Испании. Это право государства. Никто не может ничего возразить и никому нет дела до прорех в бюджете конкретного человека.

Взамен государство строит школы, заводы, больницы, детские сады и ясли, санатории, дома отдыха - внешне очень привлекательные, где кто-то из рабочих может провести отпуск, но где в комнате живет по нескольку человек. Оно энергично борется с воровством и преступлениями, прибегая к смертной казни или высылке, старается поднять мораль, поощряет материнство, искореняет повсюду проституцию, в невиданных до того масштабах обеспечивает образование, и 80 процентов их ходят в туфлях или тапочках, в то время как при царском режиме 80 процентов ходили босыми.

Свобода печати совершенно отсутствует. В газетах нет совсем уголовной хроники. Зато политические преступления могут занимать прессу в продолжение долгого времени, общественное мнение совершенно подавлено.

Малейший факт, связанный с известными людьми - летчиками, учеными, политиками, может занимать газеты неделями. Нечто вроде гипноза, и Сталин у них - бог.

Действительно ли столь велики завоевания масс, чтобы оправдать кровавую работу 1917 года, и, несмотря на очевидные успехи, несмотря на видимые усилия, прилагаемые для достижения равенства, достигли ли его на самом деле?

Уже повсюду вновь образовавшееся неравенство напоминает о старом мире. Это неравенство день ото дня увеличивается, оно подтверждается с регулярностью накатывающихся друг на друга волн.

Думаю, что не пройдет и десяти лет, как прежнее социальное неравенство восстановится".

2 декабря 1936 г.

и еще одно

Дорогой мсье Жид,

только что прочитал "Возвращение из СССР". После моего возвращения оттуда под впечатлением от репрессий в связи с убийством Кирова в декабре 1934 года я стараюсь не пропустить ни одного известия из России. Сейчас, прочитав вашу книгу, - а перед этим несколько недель назад адресованное вам письмо Виктора Сержа и письмо Игнацио Силоне - я счастлив и одновременно подавлен. Я счастлив от того, что ваша книга еще раз подтвердила истину, которую я считаю главной, фундаментальной в понимании смысла жизни, именно: нет ничего важнее истины. Я, старый коммунист, советский служащий, проработавший более трех лет в СССР в прессе, в пропагандистском аппарате, в группе по инспекции предприятий, после мучительной внутренней борьбы, после самых страшных в моей жизни сомнений, пришел к тем же самым выводам, что и вы - человек из другой среды и из другой страны. И вместе с нами Серж, с нами Силоне, с нами часть человечества, которая не приемлет того конформизма, о котором вы говорите в вашей книге.

Возможно, вас заинтересует то, что я написал об СССР. Одновременно я высылаю вам свою небольшую книжку - "Die Wiederentdeckung Europas"³³ и брошюру "Der Moskauer Prozess"³⁴. Кроме того, я попрошу своего издателя из Schweizer Spiegel Verlag в Цюрихе выслать вам мою книгу "Abschied von Sowjetrussland"³⁵, вышедшую год назад.

Завершая письмо, позвольте коснуться еще одного вопроса, который не перестает меня беспокоить. Речь идет о том, о чем вы говорите в конце вашей книги: все, что происходит в СССР, может дискредитировать саму идею. Эта опасность кажется мне громадной. Громадной потому, что советской пропаганде не хватает мужества отказаться от игры словами, признать, что улетучился революционный дух. Но, поскольку это не сделано, множество искренних революционеров будут отождествлять СССР с социализмом и сталинскую политику - с социально справедливым строем. И, надо сказать, эта ошибка парализует лучшие силы человеческого прогресса. Что делать, чтобы помочь избежать этого трагического заблуждения?

Мне неизвестно ваше мнение о недавнем процессе над Каменевым - Зиновьевым, о массовых расстрелах, о концентрационных лагерях на берегу Белого моря, в Сибири и Туркестане, где томятся тысячи "контрреволюционеров". Там вместе с русскими товарищами находятся и иностранцы, члены Шуцбунда, два года назад сражавшиеся за светлое будущее на баррикадах Оттаркинга, там находятся те, кто томился в казематах Петропавловской крепости. В советской тюрьме находится Зензи Мюзам, вдова (какое многозначительное и трагическое совпадение) человека, нашедшего смерть в гитлеровском концлагере. Там находится - может быть, их уже нет в живых или они уже живые трупы - не только множество моих друзей, но и революционеров, которых хорошо знают друзья прогресса, заключенные социалисты-коммунисты всех лагерей.

Но общественное мнение, человеческая совесть, кажется, больше не существуют. Какой слабый отклик на трагическое повторение московского процесса в Новосибирске: шестеро расстрелянных после процесса, продолжавшегося два дня, без свидетелей, на основании "признания", которое служит единственным и смехотворным его "оправданием". Мертвых уже не спасти. Но можно помешать тому, чтобы другие так не умирали. И можно вернуть к жизни тех, кто дышит еще в бескрайней сибирской тундре и в подвалах ГПУ на знаменитой Лубянке.

Я борюсь изо всех сил. Но мои силы невелики. Мои призывы достигают немногих. Они слишком слабы, чтобы разрушить тюремные стены.

А вас знают. И те, кто вершит трагические беззакония во имя величайшей идеи, выработанной человечеством, не посмеют не прислушаться к вашему голосу.

Осецкого, жертву Гитлера, освободили.

Помогите освободить жертвы Сталина!

Позвольте пожать вам руку.

А. Рудольф.

5 ноября 1936 г.

Мсье,

я только что с признательностью прочитал вашу статью в "Vendredi" и позволю себе обратиться к вам. Вы заслужили право на благодарность тех, для кого Революция - это прежде всего социальная справедливость и человеческое достоинство. Я знаю, как трудно писателям, вступающим на неизведанный материк, которым для них является Революция, иметь смелость видеть истину и провозгласить ее. Но я знаю также, что "желание оставаться самим собой" может быть осуществлено только при полной искренности. И никогда эта искренность, мсье Жид, не может вредить делу рабочих. Вредны неискренность и приспособленчество.

Я перечитываю ваши строчки и думаю, вы поймете теперь, что могли испытывать люди, защищавшие Октябрьскую революцию с первого ее часа, признавшие ее, потому что она была завершением их борьбы против войны, отдавшиеся ей безраздельно и увидевшие, как мало-помалу (со времени смерти Ленина) ее отвоевывает старый мир, как компрометируются ее идеалы, ради которых она свершилась...

Марсель Мартине.

Париж, 25 ноября 1936 г.

Своевременна ли критика СССР? Я отвечаю - да.

Нужно анализировать русский революционный опыт и, если необходимо, критиковать его, как этого требовал от коммунистов других стран сам Ленин. Но куда делось это время? Коммунист не может закрывать глаза на то, что происходит вокруг. Это означало бы отрицание марксизма. Коммунисты, именно потому, что они воплощают будущее рабочего движения, не имеют права обманывать пролетариат, скрывать от него ошибки революционного опыта.

Напротив, это их право, их обязанность - изучать путь, которым следует русская революция. Особенно во Франции, где политическая зрелость пролетариата позволяет ему осознавать собственные ошибки, но не защищает его от обмана. Это изучение покажет, что социализм в СССР не построен, что его революционный опыт может послужить ценным уроком пролетариату в будущей его борьбе. Важно не играть на руку буржуазии, такое понимание своей роли воспитывает сознание рабочего класса, укрепляет революционный характер его борьбы, предохраняет его от опасных иллюзий и неоправданного оптимизма.

Экономика СССР находится на подъеме, но не следует упускать из виду, что она содержит в себе зародыши капитализма, она не избавлена от свободного рынка и существует неравенство в заработной плате со всеми вытекающими отсюда последствиями.

и такой конец

Составлен в 2004. О. Тишков.

 

Общественно-политический сайт